Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной — так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.

— Дороги в этом году отвратительные, — говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. — Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.

Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них — в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку — поясницу ломило немилосердно.

— Зато доехали, — сказал он. — А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.

— Волки? — Шувалов округлил глаза.

— Отогнали. Катерина одного подстрелила из седла.

Шувалов покосился на молодую женщину, стоявшую у окна. Екатерина смотрела на заснеженный город, сложив руки на груди. Дорожный костюм, сапоги для верховой езды, на поясе — кинжал в простых ножнах. Ни кружев, ни рюшей.

— Подстрелила? — переспросил хозяин осторожно.

— В глаз, — Глеб Дмитриевич хмыкнул. — С сорока шагов. Брат мой её учил, пока жив был. Я продолжил.

При упоминании отца Катерина чуть дрогнула, но не обернулась. Она разглядывала крыши домов внизу, шпили церквей, дым из труб. Провинция. Глушь. Дядя привёз её сюда вместе с матерью — якобы сменить климат, подлечиться. Столичные врачи только руками разводили: общая слабость, причина неизвестна, попробуйте свежий воздух. Мать угасала, и никто не мог сказать почему.

— Как Евдокия? — спросил Шувалов, понизив голос. — Дорогу выдержала?

Глеб Дмитриевич помрачнел.

— Выдержала, но еле-еле. Отдыхает наверху. Слаба очень.

— Лекаря своего пошлю.

— Посылай, — дядя махнул рукой без особой надежды. — Хуже не будет.

Катерина стиснула зубы. Лекари. Она потеряла им счёт. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики — никто не мог понять, что пожирает мать изнутри. Евдокия слабела, бледнела, таяла как свеча, и Катерина ничего не могла сделать.

Дверь открылась. Вошёл дворецкий с подносом.

— Пётр Андреевич, к вам гонец. Просил передать лично.

На подносе лежал свёрток в чёрной ткани. Шувалов взял его, развернул. В руках оказалась дощечка тёмного дерева с выжженным рисунком.

Хозяин прищурился, разглядывая.

— О! — он просиял. — Александр! Глеб, это событие.

Глеб Дмитриевич приподнял бровь.

— Александр?

— Тот самый повар, о котором весь город гудит, — Шувалов повертел дощечку в руках. — Вы же слышали? Накануне ночью он разбил людей Кожемяки. С ополчением и княжеской конницей.