— Что еще, Беляев?

— Я не могу решить: твои пухлые губы или твоя тесная киска.

Я чуть отстраняюсь, провожу рукой по своему стояку. Ева завороженно наблюдает и опускается передо мной на колени. Меня прошибает — ничего более сексуального я в своей жизни не видел.

Она дотрагивается до моего члена, восхищенно рассматривая, изучая. А я уже пожалел, что выбрал её рот… Стояк каменный и я готов поклясться — я могу кончить только от ее распахнутого взгляда снизу вверх.

Она проводит несколько раз ладонью вдоль, облизывает головку своим остреньким язычком. Бах.

Начинает вбирать его всего в свой рот, туго зажимая между губ. Она возбуждена не меньше, и это возбуждает еще больше.

Она заглатывает почти полностью. Бах.

Я не выдерживаю. Это слишком остро. Это слишком хорошо.

Это слишком.

Рывок. Она на мне.

Ева, еле выговаривая, в глаза бросает:

— Беляев, что за..?

Я раздвигаю ее влажную — нет, истекающую соками — киску и направляю свой член в нее. Головка упирается, требуя войти. Рывок. Вскрик. Дрожь. Туман. Дурман.

Корецкая. Ты теперь моя.

Ева

Толчок. Стон. Воздуха нет. Мы и есть воздух друг для друга.

Замерли. Глаза в глаза — оба задыхаемся от переполненности чувством, я это вижу.

— Корецкая.

— Беляев, прошу…

И он начинает двигаться, не быстро и не медленно — идеально. С полной амплитудой. Я теку на него, я стону, я кричу — янаслаждаюсь до беспамятства.

Бормочу что-то нечленораздельное, потому что Кирилл не только во мне, он везде — на моем молящем о пощаде теле, на моих изнывающих от его языка сосках, он во мнене физически — он во мне полностью.

Мне никак не вспомнить, как произносятся слова.

Я на грани, Кирилл это видит и начинает усиленно вбиваться в меня резкими короткими толчками.

— Корецкая, давай, кончи для меня. Я хочу увидеть это еще раз.

— Я…

Слов нет. Я выгибаюсь так сильно, что чувствую каждой клеточкой как неистово сжимаю его член внутри себя.

Он не мог этого не заметить. Глаза темнее темных, он издает гортанный стон, насаживая меня до упора.

Он пытается сдерживаться, он хочет продлить мое удовольствие.

— Беляев, кончи для меня. Я хочу увидеть это в первый раз.

— Я…

И изливается.

Это было… красиво.

* * *

Потом мы лежали.

В спальне было темно. За окном шёл снег. У меня на груди лежала тяжёлая тёплая рука Кирилла Беляева, и я впервые за очень долгое время ничего не анализировала. Я просто дышала. Это было новое состояние, и я к нему прислушивалась с осторожностью сапёра.

— Мы не съели ужин.

— Мы съели кое-что получше.

— Это была самая пошлая фраза, которую я слышала за весь год.

— У меня их ещё много — готовься.