Нет, я очень любила матушку с батюшкой, и сейчас люблю, и сгинуть в нищете им не позволю. Но мысли о них гоню от себя, а то не выдержу, побегу мириться и непременно выдам, что я уже не та Велька, которой была ещё совсем недавно. Не поверят же, будут думать, что помешалась от колдовства проклятого, сами себя от горя изведут. Как начинаю думать о них, так будто силы кто крадет, руки просто опускаются. А этого никак нельзя допустить. Мне надо хоть тушкой хоть чучелком, но грамотку получить.
Я встала, обогнула Малашу и подошла к Углеше, которая всё ещё хлюпала носом. Положила ей руку на плечо и сдавила, внимание привлекая.
— Пока ты сама своим собственным человеком не станешь, тобой так и будут все пол вытирать: что семья, что женихи. Это не пройдёт само. Надо вставать и бороться. Иначе сгинешь, — чуть не сказала «как я», но осеклась. — Никому ты не нужна, пока не нужна самой себе.
Углеша икнула и уставилась на меня, забыв хлюпать. Другие девицы тоже уставились. Ох, что-то я, видать, слишком много жизненного опыта выдала. И ясно было по взглядам, что мне поверили, уж больно убедительно вышло.
— Грунь, давай я теперь руны поспрашиваю, — пискнула я, чтобы всех отвлечь. Она молча отдала мне тетрадь, и остаток вечера мы только зубрили уроки, но Углеша больше не ревела, а прожигала взглядом тетрадь. Может, и не зря я натуру свою засветила… Да и мне с моими призраками надо как-то сражаться, понять бы ещё, с какого конца.
Глава 5.3
«Кикиморино болото», — подумал Яросвет Чудин, мрачно оглядывая замызганную улочку Угловки. Недалеко шумел яркий, горластый рынок. В двух шагах от него красовались расписные терема купчин. С другой стороны высились чертоги бояр и прочей знати. Эх, а ведь мог сейчас там сидеть, меды хмельные пить, а приходится по щиколотку в грязи стоять и смотреть на изрядно подпорченные временем трупы.
«Кикиморина муть», — ещё раз ругнулся про себя Яросвет. Настроение его падало всё ниже и ниже с тех самых пор, когда начальство швырнуло ему писульку этого… как его… Неперыши, кикимора — мать его, Радомира Твердиславича, и пришлось переться в Верхнюю Тишму, которую Чудин ненавидел всем своим существом. Чуть ли не с первого дня учёбы. Трудно было в тридцать лет садиться на ученическую скамью, а ещё труднее — выносить тот бред, что несли порой учителя. О чём он им не раз и высказывал. И ладно бы соглашались с его веским мнением, так ведь нет, спорили! Да-а, его звание чародейское далось нелегко и ему самому, и Школе. Оттого и ненавидел Чудин Тишму, и терпеть её не мог. И вот он снова здесь.