— Яросвет Лютовидович Лиходеев, полковой чародей в отставке, — отрекомендовался гость. Что-то в его голосе было такое… Вроде как неприятное воспоминание пробуждающее. Имя ещё это, Яросвет. Знавал Ящур Яросветов человек восемь, и ни один из них приятным не был. Случается такое с именами. — Разрешите представить послужную грамоту?
— Да вы садитесь, садитесь, — Казимир Всеславович указал на кресло плетёное. — И грамотку давайте, а как же, а покамест скажите, какой предмет-то готовы взять?
— Да любой, — пожал плечами Лиходеев. — Я, может, звёзд с неба не хватаю, так и дурью не страдаю. Мы, люди военные, нам что велено, то и исполнено. Скажут обучить от сих до сих, так и обучу.
Зонтик успел уже в грамотку вчитаться, но, заслышав такие слова, поднял на нового учителя глаза, полные обожания. Вот бы все так! Это ж насколько проще было б с оболтусами малолетними, ежели б каждый учитель учил ровно от сих и до сих, не страдая дурью! Как вон эта краля Загляда…
— Это нам оченно было бы пользительно, — выдохнул он. — А то вон у нас что творится, одна со своим помощником чародейским совладать не может, другой вообще утёк, как вода сквозь сито… — Тут он заметил, что на лице у просителя вырисовывается вопрос, и быстренько беседу свернул и схватился за бумаги. — Так, договорчик подпишем сейчас, а учить будете… Эту, как её, защиту чародейскую! Уж наверное вам с войны-то дело привычное?
— М-м, — протянул Лиходеев с видимым удовольствием, получая от ректора подписанный свиток с магической печатью. — Это же значит боевые чары? Да завсегда!
— Какие боевые⁈ — возопил Ящур, но магия уже скрепила договор.
Глава 12.1
На следующий день после того моего забега до травника я сделала амулеты подружкам. Времени ушло на то — уйма. Потому про странную историю с Белокопытовым и чародейской птахой Загляды Светославовны я узнала только вечером. И мы тут же принялись гадали, что же это за чары были такие, что высокомерный Будимир Любимыч не пережил их пропажу и решил, похоже, больше не показываться в Школе.
— Да страшный он, небось, как лихо одноглазое, — веселилась Малаша.
— Да-а, — зевала Груня, — уродство какое-нибудь вероятно. Шрам там или губа заячья.
— И не с таким люди живут, — не соглашалась я. — Можно подумать, все вокруг красавцы писанные. Не, это что-то постыдное должно быть.
— Нос, — вдруг тихо предположила Углеша. А когда мы на неё недоуменно посмотрели, порозовела, но продолжила: — Носа нет… от срамной болезни.
Мы мгновение молчали, потом загыгыкали. Никому Белокопытова жалко не было, как-то не снискал он любви и уважения среди подопечных. Разве что к Сновиду относился с явным приятием, хоть вроде и не родственники.