— Эти шрамы. Они не просто отметины, не просто следы ожога. Они проводники, русла, по которым идёт твоя сила. Ты сама стала накопителем, девочка. Живым кристаллом и если ты встанешь туда, — он указал на углубление в полу, — и откроешь канал так же, как открывала его для голема…

— Я стану сердцем башни? — договорила я за него, застёгивая обратно пуговицы рубахи.

— Да, — просто сказал Грим.

Я хорошо помнила, как это было тогда, в шахтах, под Торжищем. Боль, выворачивающая наизнанку. Ощущение, что из тебя вытягивают душу по частям, по капле, медленно и неумолимо. Серебристый огонь, пожирающий изнутри, который почему-то не убивал, хотя должен был бы.

— Это опасно, — сказала Тара негромко, но так, что все услышали.

Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на меня немигающим взглядом. В глазах орчанки я видела тот самый страх, что слышала в её голосе раньше.

— Мей, ты чуть не умерла в прошлый раз, — продолжила она. — Лежала без сознания трое суток. Мы не знали, придёшь ли в себя. А ты хочешь повторить это снова? С механизмом в сто раз больше голема?

— Знаю, — сказала я.

— И ты всё равно хочешь это сделать?

Я посмотрела на неё. На Грима с его костлявыми руками и умными глазами. На Хорта, который стоял, сжав кулаки, словно готовился к драке. На Молчуна у панели управления, замершего как статуя, но я чувствовала, что он слушает каждое слово.

Посмотрела на механизмы вокруг. На шестерни и траки, на трубы и клапаны, на цепи, свисающие из темноты. На этот невероятный ковчег, замерший двести лет назад в ожидании того, кто сможет его разбудить.

Вспомнила Сорена. Его лицо, когда он обнажил меч против собственных людей. «Отпустите их». Последнее, что я слышала перед тем, как Тара утащила меня прочь. Элару, её крик: «Предательница!» и её глаза, полные ненависти и боли. Марту наверху, прижимающую к себе Пенни. Лукаса, который смотрел на меня с такой верой.

А ещё двадцать техномагов, схваченных из-за меня. Из-за моей глупости, из-за того, что я не подумала, что за мной следят. Совет думает, что победил, что раздавил нас, что может и дальше жечь, убивать, стирать в порошок всё, что ему не нравится.

— Да, — сказала я. — У нас нет другого выбора…

Ночь прошла в лихорадке. Старики работали, как одержимые, словно им снова было по двадцать, а не за семьдесят. Грим полз по контурам управления на четвереньках, вглядываясь в места разрывов, ощупывая оборванные концы проводников. Его узловатые пальцы двигались с удивительной точностью, соединяя тончайшие нити, спаивая их при помощи какого-то состава, который Молчун намешал из найденного в мастерской.