— Берите, Лев Захарович, — сказал я. — И ваша первая задача, осуществить координацию, задействованных в операции частей и соединений.

— Есть!

Мехлис вышел, а я потребовал соединить меня с Фекленко и Кондрусевым. Нужно было поговорить с командирами мехкорпусов перед их выходом к Днепру. Все-таки это были мои, выпестованные в КОВО, танкисты. И они шли сейчас на восток, к Могилеву.

Не спали, почитай, третьи сутки, везли с собой свое и трофейное горючее, готовились вступить в бой почти сразу, без передышки. И все же они уже сделали то, чего никто не делал до них в этой войне. Они остановили Гудериана.

— «Третий» на связи, товарищ командующий, — доложил радист.

— «Первый» на связи, — сказал я в микрофон.

— «Первый», я — «Третий», — пробился сквозь треск помех голос Фекленко. — Выходим на исходные. До цели сорок километров.

— Принял. «Пятый» вышел на связь?

— Вышел, товарищ «Первый».

— Хорошо, значит, скоординируйтесь. Напоминаю, что ваша задача, занять оборону на восточном берегу, прикрыть переправы.

— Вас понял, товарищ «Первый».

— Действуй, «Третий».

— Есть!

Разговор с Кондрусевым, мало отличался от разговора с Фекленко. 19-й и 22-й мехкорпуса выходили к позициям, обороняющей подступы к столице советской Белоруссии, 13-й армии генерала-лейтенанта Филатова.

Токио, тюрьма Кэмпэйтай. 21 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма потерял счет дням. В камере без окон, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно, время текло иначе, тягуче, как холодный мед, и невыносимо медленно.

Допросы следовали один за другим, изматывающие, жестокие. Арестованного били, но не слишком рьяно — все-таки генерал, потомок древнего самурайского рода. Его пытались запугать, сломать, заставить назвать имена.

Он молчал. Не из героизма, из простого расчета. Ведь чем дольше он молчит, тем больше времени у «Красной хризантемы», чтобы уйти в подполье, замести следы, уничтожить документы. И тем дольше он проживет.

Сегодня его не вызывали на допрос уже много часов. Это могло означать только одно. Следствие закончено, приговор вынесен. Катаяма сидел на тонком матрасе, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на дверь. Ждал.

Шаги в коридоре раздались около полудня. Лязгнул засов, дверь открылась. На пороге, кроме конвоира, оказался человек в штатском. Сухой, с неприятным, цепким взглядом. Катаяма узнал его. Это был начальник следственного отдела Кэмпэйтай, полковник Накамура.

— Встать, — коротко приказал конвоир.

Катаяма поднялся с достоинством, которое не смогли сломать три недели пыток. Полковник вошел в камеру, остановился напротив, словно изучал арестованного, примеривая, как удобнее его будет пристроить на виселицу.