Мехлис едва заметно выдохнул и обратился к карте.

— Значит, немцы… — начал было он.

— Танкисты Гудериана будут прорываться, — перебил его я. — Как только почувствуют, что могут. Они уже поняли, что пассивная оборона не выход, следовательно, не будут ждать, пока их добьют. Соберут все, что у них осталось, и ударят в том направлении, где наша оборона слабее всего. Куда? — Я повел карандашом по карте. — Скорее всего, на юго-восток, к Бобруйску. Там у них больше шансов соединиться с пехотой. Значит, нам нужно…

— Перекрыть им дорогу на Бобруйск, — подхватил армейский комиссар 1-го ранга.

— Именно. Перекрыть, но не в лоб. Засадами, минными полями, ударами с флангов. Партизаны Бирюкова там уже все знают. Десантники Жадова могут укрепиться на переправах через Птичь. Авиация Аладинского будет обрабатывать колонны на марше. Мы не остановим 2-ю танковую группу полностью, но мы устроим им такую баню, что к Днепру они подойдут уже не мощным соединением, а жалкими остатками.

Мехлис понимающе кивал. Понял уже, что командующий Западным фронтом и не думал превозносить вражеское умение воевать.

— А Фекленко и Кондрусев тем временем встретят эти остатки на том берегу. И тогда… — продолжал я, очерчивая карандашом жирную линию по Днепру. — Тогда мы получим не просто оборону, а плацдарм для будущего контрнаступления.

Член Военного совета молчал, переваривая услышанное. Потом спросил тихо:

— А вы уверены, Георгий Константинович, что Гудериан или его зам не прорвется раньше? Что мы успеем?

Я посмотрел на часы. До темноты оставалось четыре часа. За это время Бирюков должен был увести своих людей в леса, Жадов успеет закрепится на переправах, Аладинский сумеет подготовить самолеты к ночным вылетам.

— Не знаю, Лев Захарович, — ответил я честно, — но мы сделаем все, чтобы успеть.

В этот момент заквакал телефон. Я снял трубку, сказал:

— Жуков слушает.

— Товарищ командующий, — откликнулся связист. — Перехватили немецкую радиограмму. Приказ 18-й танковой дивизии прорываться на Бобруйск. Начинают сегодня ночью.

Я положил трубку и посмотрел на Мехлиса. Тот понял без слов, сказал:

— Я вылетаю к Бирюкову.

— Действуйте, Лев Захарович, и помните, что сейчас нам нужен не разгром, а время. Каждый час, который Гудериан потратит на прорыв, — это время для наших танкистов. Каждый сожженный танк — это минус одна немецкая машина на том берегу.

Восточный берег Днепра, севернее Могилева. 24 июля 1941 года.

22-й механизированный корпус генерал-майора Кондрусева вышел к реке на час раньше срока. Его танки, где кроме «Т-26» и «БТ», были и «тридцатьчетверки», и даже несколько «КВ», уже занимали позиции в прибрежных кустах, маскируясь ветками и масксетями.