А еще, в этот раз Грим не стал раздавать нам по десятку. Он оставил главными тех, кто уже был ими: мастеров и старших. Лишь разбил их на десятки и полусотни. Нас же он оставил подле себя.

В Раудмаль постоянно приходили союзники, постепенно заполняя столы в Великом Чертоге. В хейме доставало обеденных залов поменьше, и вскоре пришлось сажать хеймаров и туда. В основном это были хеймары союзных цитаделей, расположенных вокруг Раудмаля. Но пришли и из дальних хеймов.

Из Фейтхолла пришёл Бьёрн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров.

Он объявил старейшинам Раудмаля:

— Я пришёл поднять щит в одном строю с братьями. Отплатить вам тем же, чем одарили меня вы: вместе рубить наших общих врагов. И я не вернусь в Фейтхолл, пока Свартскард не прекратит вести тоннели к вашим скалам!

То есть он пообещал остаться, пока Свартскард не станет безопасным соседом.

То есть надолго.

Это, и то, что с ним пришло меньше сотни человек, только пара десятков из которых были одоспешены как аристос, заставило меня подумать, что у него не всё хорошо в Фейтхолле.

Старейшины и сотники Раудмаля очень обрадовались Берну. И тут же предложили ему возглавить войско на то время, пока они уйдут биться в числе сотни белых.

Тогда Берн и сказал:

— Это высокая честь для меня. Я дорожу такими предложениями от славных хеймаров Раудмаля. Однако не могу не сказать: разве у вас уже нет в рядах многоопытного Грима? Он долгое время водил отряды по диким ходам. Разве не стоило ему первому предложить стать третьим среди вас?

И тут все замолчали.

Берн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров, только что назвал третьего.

И потому третьим стал он. Так исполнилось пророчество Оракула.

Хотя эта должность всё так же называлась сотником, вёл он огромное войско.

Мы выступили из Раудмаля под песни дварфиек. Впереди шли белые аристос, с гордостью неся вплетённые в бороды ожерелья самоцветных камней. Как знак их избранности, на их шлемы были нанесены белые полосы.

Мы шли не торопясь, подолгу останавливаясь в цитаделях. Кроме того, почти сразу разделились на несколько частей и пошли разными потоками. Это было мудро, потому что даже наш хирд растягивался на марше так, что, будь я в Великом Чертоге, успел бы не торопясь выпить полкружки, пока они все пройдут мимо. По моим прикидкам, это минут пятнадцать.

Я пытался подсунуть Гриму идею маршевых колонн, поскольку быстро понял, что даже дисциплинированные дварфы, когда маршируют в таких количествах, неизбежно превращаются в толпу и растягиваются в нитку. Он согласился, что это может помочь. Но сказал, что теперь уже поздно так делать.