Я отчётливо запомнил момент засыпания, когда всё вдруг стало очень отчётливым. Мешок с моими вещами всё так же давил в скулу. Где-то рядом пахло старым пивом, дорожной пылью, железом от моего доспеха и даже чуть кисловато — кружкой Орма, которую я упаковал довольно тщательно. Да и не пахнет кружка толком, кроме как бронзой... Так я понял, что эти запахи мне уже снятся.

Потом камень подо мной стал ласковым. Не качнулся, не треснул, не ушёл вниз. Просто на одно мгновение стал мягким, как горячая медь перед ударом молота. Я хотел подняться, но не успел. Камень раскрылся подо мной, как раскрывается форма для отливки, и я провалился не вниз, а внутрь.

Я стоял в мастерской.

Не в зале. Не в кузнице. Не в храме. Именно в мастерской. Такой, какую мог бы построить дварф, если бы ему дали весь мир, все реки, все горы, всю бронзу и сказали:

— Сделай, как почитаешь нужным.

Пола почти не было. Под ногами лежали переплетённые жилы света, тёмного камня и тускло-красной меди. Они уходили во все стороны, вглубь, вверх, сквозь меня, мимо меня, так что я на мгновение понял: это не пол. Это разрез. Меня поставили не на землю, а на чертёж мира.

Вместо стен висели формы.

Не готовые вещи, а именно формы. Пустоты, ожидающие, что их заполнят. Форма для топора. Форма для чаши. Форма для шлема. Форма для кости. Форма для зуба камнежора. Форма для маленького дварфийского молота гравёра. Форма для огромной, недварфийской двери.

В мастерской шла работа. Молоты били без рук. Они поднимались сами, медленно, торжественно, будто всякий удар требовал разрешения у древнего закона, и падали на невидимые наковальни. От каждого удара взлетали искры. Искры падали вниз, сквозь пол, сквозь жилы мира, и я видел, как далеко внизу они загораются маленькими синими огоньками в подземных кристаллах.

Так вот откуда берётся свет в камне, подумал я.

И тут же понял, что подумал глупость.

Воздух пах горячей медью, пивом, грозой и мокрым камнем. Где-то шумели мехи. Где-то текла расплавленная бронза. Не золото. Не серебро. Не железо. Именно бронза. Она здесь была не металлом, а... вокруг всего. Как воздух.

У дальнего верстака стоял дварф.

Я понял, что это Бурдар, ещё до того, как увидел его лицо.

Он не был стариком. И не был молодым. Он был таким, каким бывает мастер. Без возраста, без лишних движений, без нужды кому-то что-то доказывать. Широкий, тяжёлый, с бородой, заплетённой так сложно, что каждая коса казалась отдельным произведением искусства. В бороде тускло светились бронзовые кольца, но не украшениями, а метками меры.