Но эта власть была иллюзией. Я была лишь красивой куклой в руках матери.
В то утро в Лувре было неспокойно. Воздух звенел от напряжения. В коридорах шептались о гугенотах, о принце Конде, о новой войне. Я вышла из своих покоев, в сопровождении двух фрейлин, ступая по натертому паркету, и почти сразу столкнулась со своим братом, королем Карлом.
Он тяжело дышал. Его глаза, желтоватые и безумные, бегали из стороны в сторону. От Карла несло псарней и свежей кровью — он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами. — Марго… — прохрипел он, хватая меня за плечо своими длинными, потными пальцами. Его ногти впились в мой бархат. — Эти проклятые еретики… они хотят забрать мое королевство. Я их всех вырежу. Слышишь? Выпущу им кишки!
Он часто так говорил. С детства я привыкла к виду смерти. Помню, как нас, совсем еще детей, мать вывела на балкон в Амбуазе, чтобы показать казнь заговорщиков. Людей вешали на железных крюках, их тела дергались в агонии, а толпа внизу ревела. Мать стояла с неподвижным лицом, словно смотрела театральное представление, а мой брат Генрих, будущий герцог Анжуйский, изящно подносил к носу надушенный платок. Тогда я впервые поняла: в этом мире есть только палачи и жертвы. Я поклялась себе, что никогда не стану жертвой. Нет,я тогда понимала, как жестоко ошибаюсь.
Карл отпустил меня и побрел дальше по коридору, оставляя за собой шлейф запаха смерти. Я стряхнула невидимую грязь со своего плеча. Мое сердце билось ровно. Я уже умела носить маску.
Вечером того же дня должен был состояться бал. Обычный луврский бал, где за мазуркой и гальярдой решались судьбы государств, а в темных альковах шептались заговорщики. Я готовилась к нему как к сражению. Я знала, что за мной будут наблюдать десятки глаз. Гугеноты, католики, шпионы Испании, осведомители Англии… Но мне было плевать на политику. В моей крови бурлила юность, требующая своего.
Я спустилась в бальную залу, когда музыканты уже играли бранль. Сотни свечей плакали горячим воском, заливая зал желтым, неестественным светом. Духота стояла невыносимая. Мужчины в тесных колетах, женщины в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Лицемерие, возведенное в абсолют. Я скользила сквозь толпу, одаривая придворных холодной, заученной улыбкой.
«Смотрите на меня, — думала я. — Любуйтесь. Желайте меня. Но вы ни когда меня не получите».
Именно тогда, в этой душной, пропахшей ядом и духами толпе, золотой луч прорезал луврский мрак. Толпа расступилась, словно море перед пророком. И я увидела его.