Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.
Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?
Иногда мне кажеться, что религия — это просто самый удобный предлог для зверя, сидящего внутри каждого мужчины, чтобы вырваться наружу. Им не нужен Бог. Им нужна кровь. Им нужна власть. Гугеноты кричат о свободе совести, но на самом деле их вожди — такие же алчные псы, как и лотарингские герцоги. Генрих Наваррский, мой так называемый муж, молился своему протестантскому Богу, но это не мешало ему валяться в постелях католических шлюх и убивать людей с холодным расчетом мясника.
Этот мир жесток. Он пропитан жестокостью до самого основания. В нем нет справедливости, нет высшего замысла. Есть только слепой случай, как та дурацкая щепа, вылетевшая из-под копья неловкого шотландца. Одна крошечная, острая щепка из ясеня — и великий король гниет заживо, изрыгая гной и проклятия, а цветущая страна на полвека погружается в пучину гражданской войны, где брат с улыбкой всаживает кинжал в спину брата.
Моя мать поняла это первой. Стоя у смертного ложа моего отца, глядя на его разлагающееся, обезображенное лицо, она навсегда усвоила урок: в этом мире правит не Бог. Правит тот, кто держит в руках яд и кинжал. И я, маленькая девочка, слушавшая из-за дверей предсмертные хрипы самого могущественного человека в Европе, тоже получила свою первую, страшную прививку.
Я поняла, что человеческая плоть слаба, уродлива и смертна. Что даже самая пылкая любовь и самая искренняя вера врятли стоят больше, чем кусок гниющего мяса. Что любить в этом мире — значит подставить свое горло под нож.
Может быть, именно поэтому я так жадно искала плотских утех, бросаясь из объятий одного любовника в объятия другого? Может быть, в этих жарких, влажных, задыхающихся от страсти сплетениях тел, в мимолетной боли укусов и царапин я пыталась заглушить тот самый крик отца, который до сих пор звучит в моей голове? Я брала от мужчин их силу, их соки, их страсть, чтобы доказать самой себе, что я еще жива. Что я не гнию на парадном ложе, как тот, кто дал мне жизнь.