Екатерина Медичи умела ждать. Она плела свою паутину медленно.
Я помню тот день, когда мать решила сделать Жанне подарок. Это было так трогательно, так изысканно.
— Мадам, — сказала Екатерина, когда после очередных изнурительных переговоров Жанна собралась уходить. — Парижский воздух так дурно влияет на вашу грудь. Вы кашляете. Я приказала моему личному парфюмеру, мэтру Рене, изготовить для вас особенные перчатки. Тончайшая испанская кожа, пропитанная целебными эссенциями, которые облегчат ваше дыхание.
В руках матери лежала шкатулка из черного дерева. Она открыла ее. На красном бархате покоились перчатки удивительной красоты. От них исходил сильный, дурманящий аромат. Это был запах амбры, флердоранжа и чего-то еще… чего-то тяжелого, сладковато-металлического, от чего у меня на мгновение закружилась голова.
Жанна д'Альбре, презиравшая роскошь, все же была женщиной. И она, как наивная дура, приняла этот дар. Она сама натянула их на свои сухие, костлявые пальцы, глубоко вдыхая аромат.
— Вы очень добры, мадам, — сухо поблагодарила она, и это были последние слова, которые она сказала моей матери.
Через три дня королева Наваррская слегла.
Сначала говорили, что парижская сырость окончательно добила ее слабые легкие. Потом поползли шепотки о плеврите. Жанна кричала от боли. Ее агония была страшной, она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Врачи пускали ей кровь, ставили банки, но ей становилось только хуже. Ее рвало желчью и кровью.
Она умирала пять дней. И на пятый день, душным июньским утром, ее не стало.
Когда весть о ее смерти разнеслась по Лувру, двор замер. Гугеноты были в панике, подозревая отравление, но лекари, купленные золотом моей матери, в один голос клялись, что королеву свел в могилу запущенный абсцесс в легких.
Мне было страшно. Липкий, холодный ужас сковал мои внутренности. Я должна была увидеть это своими глазами, что бы понять, с чем мне предстоит жить дальше.
Вечером, подкупив стражу, я пробралась в Отель-де-Конде, где лежало тело Жанны. В комнате царил полумрак, горели лишь высокие восковые свечи у изголовья кровати. Воздух был тяжелым, спертым. Пахло уксусом, ладаном и сладковатым запахом гниющей плоти.
Я подошла к постели на не гнущихся ногах.
То, что лежало на смятых простынях, врятли можно было назвать человеком. Тело Жанны д'Альбре, и без того худое, высохло, превратившись в обтянутый кожей скелет. Но страшнее всего был цвет. Ее лицо, шея и обнаженные руки стали не естественно темными, цвета сливовой падалицы или запекшейся крови. Кожа пошла жуткими багрово-черными пятнами, словно ее жгли на медленном огне изнутри. Губы почернели и вздулись, обнажив десны, из-за чего казалось, что мертвечиха скалится в предсмертной усмешке.