Начался торг.
Они даже не смотрели на меня. Я была лишь предметом сделки, вещью, которую передавали из рук в руки.
— Триста тысяч золотых экю, — скрипучим, сухим голосом произнес Колиньи, постукивая костлявым пальцем по пергаменту. — Таково приданое принцессы, оговоренное ранее. Плюс земли Арманьяка и отмена всех долгов Наваррского дома перед короной Франции.
— Вы требуете слишком много, адмирал, — мягко, по-кошачьи промурлыкала моя мать, не меняя позы. — Триста тысяч экю — это казна небольшой страны. А Франция истощена вашими... религиозными спорами. Двести тысяч. И земли Арманьяка останутся под юрисдикцией короны.
— Мой король, — Колиньи положил руку на плечо Наваррского, — берет в жены католичку. Женщину, чья вера глубоко противна нашим убеждениям. Это требует... компенсации. Триста тысяч, мадам. Иначе мы разворачиваем лошадей и едем обратно в Беарн.
Меня оценивали в золоте. Моя красота, моя молодость, моя гордость — все это конвертировалось в звонкие монеты, в акры земли, в количество солдат. Я слушала, как они торгуются из-за каждого экю, и чуство тошноты медленно подкатывало к горлу.
Генрих Наваррский сидел молча, откинувшись на спинку стула. Его хитрые, живые глаза бегали от Колиньи к моей матери. Внезапно он поймал мой взгляд. В его глазах не было ни извинения, ни смущения. Там была только холодная, звериная оценка. Он смотрел на меня так же, как Карл смотрел на породистую гончую перед покупкой: проверяя зубы, стати и ширину крупа.
— Триста тысяч, — наконец истерично выкрикнул Карл IX, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Дайте им эти проклятые деньги, матушка! Лишь бы этот мир состоялся! Я хочу, что бы мои подданные перестали резать друг другу глотки!
Екатерина Медичи чуть прикрыла глаза. Я знала эту ее гримасу. Она соглашалась. Она отдавала им все: золото, земли, меня. Отдавала легко, потому что знала то, чего не знали эти напыщенные еретики. Мертвецам не нужно золото. А земли, переписанные на покойников, легко возвращаются обратно в казну.
Моя мать продавала меня не Наваррскому. Она продавала меня Смерти. И цена этой сделки — сотни отрубленных голов, которые скоро покатятся по луврским лестницам.
— Договорились, — тихо произнесла Екатерина. — Пусть канцлер зачитает текст.
Канцлер Бираг начал монотонно бубнить статьи контракта. О свободе вероисповедания принцессы в Наварре, о гарантиях безопасности, о правах будущих наследников. Наследников... При этом слове я невольно сжала кулаки. Они ждали, что я буду рожать от этого смердящего чесноком медведя. Что я буду раздвигать перед ним ноги, позволяя ему вливать в меня свое семя, смешанное с еретической кровью. И ни кто, ни один человек в этой душной комнате не спросил, чего хочу я.