Я подошла вплотную к Генриху, бесстрашно отводя алебарды гвардейцев руками. Мое темное платье пахло кровью Лерана, мои волосы были всклокочены.
— Убери оружие, брат, — я смотрела на Карла с холодным, уничтожающим презрением.
— Марго... — прохрипел Карл, его губы дрожали. — Отойди. Это еретик. Он должен умереть.
— Он мой муж! — отрезала я, вставая так, что бы заслонить Генриха. Я чувствовала спиной жар его тела, его сбитое дыхание. — Вы сами отдали меня ему вчера утром. Венчали нас перед лицом всего Парижа. А теперь хотите сделать меня вдовой, не дав даже сносить брачного платья?
— Он враг...
— Он король! — повысила я голос. — Если вы убьете его сейчас, скрученного, как вора, вся Европа назовет вас не справедливым государем, а подлым мясником. Вы думаете, убив его, вы решите проблему? Вы лишь сделаете из него мученика! И тогда на Наварру двинутся не гугеноты, а наемники Англии и Германии!
Карл заморгал, его безумие натолкнулось на мою ледяную, расчетливую логику. Он опустил кинжал, но его руки продолжали трястись.
Я повернулась к матери. Я знала, кто здесь принимает решения.
— Вы умны, мадам, — обратилась я к Екатерине Медичи, глядя прямо в ее черные глаза. — Вы знаете, что мертвый Наваррский — это символ для восстания. Живой Наваррский, перешедший в лоно католической церкви — это ваш триумф. Не ломайте свою же игру из за минутной прихоти.
В комнате повисла тяжелая тишина. Мать смотрела на меня долго, оценивающе. Она видела, что я изменилась. Что девчонка, дрожащая перед ней в слезах, умерла прошлой ночью, задохнувшись в крови. Перед ней стояла женщина, готовая торговаться за свою власть.
Уголки губ Екатерины чуть дрогнули.
— Опустите оружие, — тихо приказала она гвардейцам. Затем она посмотрела на Генриха. — Моя дочь права. Вы не стоите того, чтобы пачкать кровью королевские ковры. Но мессу вы отслужите. Или завтра же отправитесь в Бастилию, откуда живым еще ни кто не выходил.
Генрих Наваррский тяжело выдохнул. Он посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности — только пронзительное, циничное понимание. Мы оба знали, что я спасла его не из милосердия. Я спасла свой собственный капитал.
— Я пойду к мессе, мадам, — хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.
Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.