Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.
— Вы о чем, сир?
— Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. — В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?
Я подняла на него глаза. В этот момент между нами исчезли все титулы, все политесы. Осталась только голая, безжалостная правда.
— Гиз трус. Он предал меня при первой же угрозе, — ровным, ледяным тоном ответила я. — А что касается вас, Генрих… Вы стоите триста тысяч экю и корону Наварры. Если бы Карл перерезал вам глотку, я стала бы вдовой. Игрушкой. Мать заперла бы меня в монастыре или продала бы какому-нибудь немецкому принцу-импотенту. Живой вы нужны мне гораздо больше, чем мертвый. Вы — мой щит.
Он долго смотрел на меня. В его взгляде промелькнуло удивление, которое медленно сменилось мрачным, глубоким восхищением. Он вдруг усмехнулся — не широко и весело, а одними губами.
— Ваша матушка воспитала чудовище, Марго. Идеальное, прекрасное чудовище, — он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на разбросанную по полу одежду. Наши лица оказались на одном уровне. — Вы знаете, что нас ждет дальше?
— Вы пойдете к мессе, — сказала я, глядя прямо в его черные зрачки. — Вы отречетесь от своей веры. Вы будете стоять на коленях перед алтарем Нотр-Дам и причащаться католической облаткой, пока кровь ваших друзей будет течь по улицам Парижа.
— Да, — он даже не вздрогнул. — Я сделаю это. Иисус Наваррский простит мне эту ложь, потому что мертвые короли не выигрывают войн. Я стану самым усердным католиком при этом проклятом дворе. Я буду льстить вашему брату. Я буду целовать руки вашей матери. Я буду играть роль послушного щенка. Но мне нужна помощь.
Он протянул руку и легким, почти нежным движением коснулся моего колена сквозь плотную шерсть платья. Его пальцы были горячими.
— В этом дворце у меня больше нет никого. Мои люди гниют во дворе. Моя шпага сломана. Если мы хотим выжить, мы должны стать одним целым. Не в постели, мадам, — он скривил губы. — А сдесь. В этой змеиной яме. Вы знаете их слабости, вы знаете, как плетет свои сети Медичи. Вы будете моими глазами и ушами. А я… я буду вашей единственной опорой, когда династия Валуа начнет жрать саму себя. А она начнет, поверьте мне. Кровь на губах сводит с ума.