Я слушала его, и внутри меня что-то резонировало с его словами. Он предлагал мне то, чего не предлагал ни один мужчина. Не любовь, которая преходяща и лжива. Не страсть, которая заканчивается пустотой. Он предлагал мне равноправное партнерство. Союз двух циничных умов ради одной цели — выживания.
— Что я получу взамен, Генрих? — спросила я, не отстраняясь от его руки.
— Когда придет время — а оно придет, Марго, — я вырвусь из этой клетки. Я уеду на юг. И вы уедете со мной. Вы будете не просто женой, которую терпят. Вы будете полноправной королевой. Вы получите свой собственный двор, свободу и власть, о которой ваша мать сможет только мечтать. Но до тех пор мы должны быть идеальной парой. Ни кто не должен заподозрить, что между нами есть сговор.
— Вы просите меня лгать собственной семье.
— Ваша семья сегодня утром пыталась проткнуть вас алебардами, — жестко напомнил он.
Он был прав. Карл ударил меня по лицу, мать продала меня, как скот, а Анжуйский смеялся над моей болью. У меня больше не было семьи. У меня был только этот пропахший потом и кровью мужчина, стоящий передо мной на коленях.
— У меня есть условие, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — В нашей постели. Мы можем делать вид перед всем двором, что мы влюблены. Мы можем спать под одним балдахином. Но вы ни когда больше не прикоснетесь ко мне без моего согласия. Я не инкубатор для ваших еретических семян.
Генрих рассмеялся. Сухо, коротко.
— Договорились. Я найду, где удовлетворить свою похоть. Фрейлин вашей матушки вполне устроит король, пусть и плененный. А вы вольны заводить себе любых любовников, Марго. Главное — будьте осторожны.
— И еще одно, — я наклонилась к нему. — Мы не лжем друг другу. Ни когда. Что бы ни случилось, как бы страшно ни было. Между нами — только голая правда. Оставим ложь для Карла и Екатерины.
Он протянул мне руку. Шершавую, мозолистую ладонь, на которой запеклась чужая и собственная кровь. Я вложила в нее свою изящную, белую кисть. Он сжал мои пальцы с неожиданной силой.
— Союз во спасение, мадам, — хрипло выдохнул он.
В этот момент, глядя в его дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.
Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.