Я помню ту ночь в середине февраля. Мы собрались в полуподвальной зале Отеля-де-Бове. Горели всего три сальные свечи, коптили немилосердно, отчего лица заговорщиков казались уродливыми масками. За столом сидел Франсуа Алансонский, бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Рядом с ним — граф Аннибал де Коконнас, огромный, свирепый пьемонтец, бретер и наемник, чьи руки были по локоть в крови гугенотов во время Варфоломеевской ночи, но который теперь примкнул к мятежникам ради денег и славы. Мой муж Генрих сидел чуть поодаль, в тени, лениво вертя в руках пустой кубок.
И, конечно же, там был мой Жозеф. Мой Ла Моль.
Он стоял за стулом Франсуа, прямой, изящный, в своем неизменном черном бархате. Его бледное лицо в колеблющемся свете свечей казалось ликом святого, идущего на мученичество. На его груди, поверх рубашки, покоился тяжелый золотой ладанку — подарок, который я сделала ему в один из наших редких часов уединения.
— Все готово, — горячо шептал Франсуа, подаваясь вперед и пачкая манжеты в пролитом вине. — Егеря в Сен-Жерменском лесу на нашей стороне. В назначенный день мы устроим фальшивую охоту. Карл слишком слаб, он останется в замке. Мы поднимем верные полки, захватим Лувр, изолируем матушку и объявим меня регентом Франции до выздоровления короля. Или... — он запнулся, и на его губах появилась зловещая, трусливая улыбка, — до его кончины.
— А что будет с нами? — хрипло спросил Коконнас, поглаживая рукоять своего тяжелого палаша. — Гугеноты юга ждут сигнала. Нам нужны твердые гарантии, монсеньор. Деньги и города.
— Вы получите все! — Франсуа ударил ладонью по столу. — Свободу совести, права, должности. Ла Моль, подтверди им. Колиньи мертв, но новая Франция родится из наших рук.
Ла Моль сделал шаг вперед. Его темные глаза фанатика вспыхнули чистым, гибельным огнем. Он верил каждому слову этого ничтожества, моего брата.
— Мы поднимем Прованс и Лангедок, — его вибрирующий голос заставил мое сердце сжаться от невыносимой боли. — Люди устали от тирании флорентийки. Господь благословит наше оружие, потому что мы идем спасать невинных.
Какая глупость. Какое святое, самоубийственное безумие.
Я перевела взгляд на своего мужа. Генрих Наваррский по-прежнему молчал, но на его лице играла едва заметная, циничная усмешка. Он поймал мой взгляд, и в его глазах я прочитала то же самое, что знала сама: этот заговор обречен. Франсуа Алансонский — трус и ничтожество. Он раздаст клятвы, а при первом же шуме гвардейцев заползет под матушкину юбку. Наваррский участвовал в этом только для того, чтобы устроить суматоху и под шумок бежать из Парижа на свой родной юг. Ему было плевать на идеалы Ла Моля и на амбиции Франсуа.