Но для заговорщиков его агония была сигналом. Все было готово к побегу и мятежу. День охоты должен был стать днем триумфа «Недовольных».
Я не находила себе места. Мое тело, истосковавшееся по Жозефу, горело в лихорадочном ожидании, но интуиция — этот страшный дар, унаследованный от флорентийской матери — кричала об опасности. В воздухе замка пахло не весенней свежестью, а затаенной, змеиной радостью Екатерины Медичи.
Все рухнуло в один миг, душным апрельским вечером.
Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мой младший брат, Франсуа д’Алансон. На нем не было лица. Его оспенная кожа стала серой, как зола, губы мелко дрожали, а глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он походил на пойманную в силки крысу.
— Все кончено, Марго... все кончено! — запричитал он, бросаясь ко мне и хватая своими липкими от пота пальцами за рукава платья. — Матушка... она всё знает! Рене... этот проклятый парфюмер, нашел у Ла Моля восковую фигурку короля, проткнутую иглами! Это колдовство! Это измена!
Внутри меня все обрушилось в темную, ледяную бездну. Восковая фигурка... Я вспомнила, как Жозеф, ослепленный своей фанатичной верой и отчаянием, заговаривал какую-то нелепую безделушку «на любовь и верность короля к Алансону». Для него это было невинным провансальским суеверием, но в руках моей матери это превращалось в неопровержимое доказательство заговора и покушения на жизнь монарха с помощью черной магии.
— Франсуа, успокойся, — я с силой встряхнула его за плечи, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Где Жозеф? Где Наваррский? Что ты сделал?
Брат поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитала такую бездонную, животную трусость, что мне захотелось ударить его по лицу.
— Я... я должен был спастись, Марго! — заикаясь, выплюнул это ничтожество. — Матушка вызвала меня в свой кабинет. Там стояли швейцарцы с обнаженными мечами. Она держала в руках эту фигурку и улыбалась... Боже, как она улыбалась! Она сказала, что если я не назову имена всех заговорщиков, завтра мою голову выставят на воротах Лувра. Я... я рассказал всё.
— Всё? — мой голос сорвался на свистящий хрип. — Ты сдал Ла Моля? Своего фаворита? Человека, который верил тебе как богу?!
— У меня не было выбора! — завизжал Франсуа, пятясь к двери. — Он гугенот, его все равно бы убили! Я спас Наваррского, я сказал, что Генриха втянули силой... Но Ла Моль и Коконнас... они должны заплатить за всё. Гвардейцы уже идут за ними!
Он развернулся и трусливо выбежал вон, оставив меня одну в пустой комнате.