В этот момент снизу, из подземелий, располагавшихся прямо под крылом матери, донесся звук. Глухой, нечеловеческий вой, от которого завибрировали половицы. За ним последовал сухой, отчетливый хруст — так ломается толстая сухая ветка под сапогом дровосека.
Мать даже не вздрогнула. Она подошла к небольшому окну, забраному кованой решеткой, и прислушалась.
— Слышишь? — спокойно спросила она. — Это месье де Ланабур. Гугенот. Он тоже думал, что умнее всех, когда передавал письма адмиралу Колиньи. Сейчас метр Кабош тянет его на дыбе. Говорят, на третьем обороте ворота у человека лопаются суставы в плечах, а на пятом — рвутся мышцы бедер.
Снизу снова донесся крик, перешедший в булькающий хрип. Я закрыла рот рукой, чуствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Политика, Марго, это не романтические стишки, которые вам читают в садах Блуа, — Екатерина подошла ко мне вплотную. От нее пахло ладаном и властной, холодной смертью. — Политика — это кровь, пот и дерьмо. И если ты не будешь слушаться меня, если ты еще раз посмеешь строить глазки этому золотоволосому ублюдку, я лично прослежу, чтобы его красивую голову отрубили и принесли тебе на серебряном блюде. А тебя я запру в монастыре, где ты сгниешь заживо.
Внезапный приступ тошноты отступил, уступив место холодной, как лед, ярости. Я посмотрела в эти глаза Горгоны и поняла: она не шутит. Моя жизнь, мое тело, моя любовь — все это принадлежало ей, пока я не научусь быть сильнее.
— Я поняла вас, мадам, — мой голос был до странности твердым, хотя колени предательски дрожали.
— Вот и славно, — мать отвернулась к своим картам, словно потеряв ко мне интерес. — Иди, переоденься. Скоро начнется бал. Ты должна блистать. И улыбайся, Марго. Ради всего святого, улыбайся.
Я вышла из покоев королевы-матери, словно оглушенная. В ушах все еще стоял хруст выворачиваемых костей месье де Ланабура.
Через два часа я стояла в парадной зале, залитой светом тысячи восковых свечей. На мне было платье из золотой парчи, усыпанное рубинами, которые блестели на моей груди, как капли свежей крови. Музыканты на галерее заиграли веселую вольту.
Генрих де Гиз подошел ко мне, сияющий, великолепный, готовый к новой игре. Он поклонился, его глаза обещали мне райские наслаждения. Но когда он протянул руку, я отвела взгляд.
— Мне душно, монсеньор, — произнесла я ледяным тоном, так громко, чтобы услышали стоявшие рядом придворные. — Ваш камзол слишком сильно пахнет конюшней. Отойдите.
В его глазах промелькнула растерянность, а затем гнев, но мне было все равно. Сквозь звуки скрипок и смех придворных дам я все еще слышала, как внизу, в сырой темноте подземелий, рвутся человеческие сухожилия. Я сделала свой первый шаг в бездну, имя которой было — выживание. И кто-то мог бы меня за это осудить?