— Пусть попробует. Лотарингцы не бояться флорентийских отравительниц и их ручных палачей. Я не отдам тебя ни кому. Слышишь? Даже если мне придется утопить этот чертов дворец в крови.
В его словах была такая первобытная сила, что мой разум окончательно капитулировал. Все доводы рассудка, все угрозы Екатерины Медичи рассыпались в прах. Я смотрела на его дерзкое, прекрасное лицо и понимала, что готова пойти за ним хоть на плаху.
— Генрих… — выдохнула я, и в этом единственном слове была вся моя капитуляция.
Он больше не произнес ни звука. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы. Это был поцелуй завоевателя, берущего штурмом крепость. Я ответила ему со всей безумной яростью своей юности. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в золотые волосы. Мы целовались так, словно пытались выпить друг друга до дна, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови.
Его руки нетерпеливо заскользили по моему телу. Он не стал возиться с мелкими пуговицами на спине моего платья — я услышала треск рвущегося шелка. Прохладный воздух коснулся моих обнаженных плеч, но в следующее мгновение меня обожгло жаром его тела.
Генрих подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и опустил на стопку свернутых гобеленов, бросив поверх них свой тяжелый плащ. Я лежала перед ним, раскинув волосы по пыльной ткани, полураздетая, дрожащая от холода и невыносимого желания.
Он опустился на колени, стягивая с себя колет и рубашку. Его грудь и плечи были литыми, покрытыми старыми, побелевшими шрамами от тренировочных мечей. Настоящий бог войны, спустившийся ко мне в грязную пыльную комнату.
Его губы коснулись моей груди, обжигая нежную кожу. Я тихо застонала, выгибаясь на встречу его ласкам. Мое тело было натянуто, как тетива лука. Каждый поцелуй, каждое скольжение его мозолистых ладоней по моим бедрам отзывались внутри сладкой, пульсирующей тягучей болью.
— Ты моя, Марго, — хрипел он, покрывая поцелуями мой живот, спускаясь все ниже. — Только моя.
Когда он навис надо мной, раздвигая мои колени, я на секунду испугалась. Инстинктивный девичий страх перед неизведанным заставил меня сжаться. Генрих почувствовал это. Он замер, заглянул мне в глаза, тяжело дыша, и мягко, успокаивающе поцеловал в висок.
— Не бойся, девочка моя. Я буду нежен.
Он солгал. В нем не было нежности — только дикая, всепоглощающая страсть. Когда он вошел в меня, резкая, разрывающая боль пронзила мое тело от низа живота до самого горла. Я вскрикнула, слезы брызнули из глаз, мои ногти до крови впились в его спину. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, сцеловывая слезы с моих щек, а затем начал двигаться.