— Мои люди ждут у ворот Сен-Марсель. Лошади оседланы. Завтра утром король устраивает большую охоту в лесах Санлиса. Это мой единственный шанс. Если я не уеду завтра, послезавтра меня найдут в постели с перерезанным горлом, а матушка объявит, что я скончался от избытка меланхолии.
Я сидела у туалетного столика, лениво расчесывая свои густые темные волосы. Мое лицо, как всегда, было ледяной, непроницаемой маской.
— Вы рискуете моей головой, Генрих, — ровным, бесстрастным тоном ответила я, глядя на его отражение в венецианском зеркале. — Как только вы сбежите, Генрих III и матушка обрушат весь свой гнев на меня. Я останусь сдесь заложницей. Меня запрут в четырех стенах или...
— Вы сильная, Марго. Вы Валуа, они не посмеют убить принцессу крови открыто, — Наваррский подошел сзади и резко, с силой опустил свои шершавые, мозолистые ладони на мои обнаженные плечи. Его прикосновение обожгло кожу. От него исходил мощный, дикий жар — жар зверя, почуявшего свободу. — Мы заключили сделку на полу моей разгромленной спальни. Я держу свое слово. Помогите мне уйти, отвлеките внимание короля, и я клянусь: как только я закреплюсь на юге, я вырву вас из этой змеиной ямы. Вы будете моей королевой, настоящей, а не этой напудренной куклой для балов.
Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мои плечи. В этом человеке не было ни капли утонченности Ла Моля, ни бретерского блеска Бюсси. Но в нем была неистребимая, первобытная воля к жизни. Он был хищником, который умел выживать там, где другие гнили в могилах. И в этот миг я поняла, что помогу ему. Не из нежности, а потому, что его побег был моим единственным билетом на свободу в будущем.
— Слушайте меня внимательно, сир, — я повернулась к нему, сбросив его руки. Мой взгляд был острым, как лезвие стилета. — Завтра на охоте за вами будут следить миньоны короля — Келюс и Сент-Люк. Вы должны казаться абсолютно расслабленным. Пейте вино, женитесь на фрейлинах, делайте вид, что вас интересуют только собаки и зайцы. Когда охота углубится в чащу у прудов, Сент-Люк отвлечется на королевскую свору. В этот момент вы должны уходить. Не по главной дороге — там засада. Скачите через овраги к аббатству, мои люди подкупят там привратника, ворота будут открыты.
Генрих внимательно слушал, впитывая каждое слово. Желваки ходили на его скулах.
— А вы? Что будете делать вы, когда начнется переполох? — спросил он, вглядываясь в мои глаза.
— Я сделаю то, что умею лучше всего, — цинично улыбнулась я, и мои карминовые губы приоткрылись, обнажив белые зубы. — Я пойду к королеве-матери. Я буду плакать, биться в истерике, кричать, что вы предали мою любовь и бросили меня в позоре. Я разыграю перед ней такой спектакль, что она сама начнет меня утешать. Это даст вам лишних три часа форы, пока гвардейцы будут обыскивать Париж в поисках ваших следов.