Маленький евнух, дежуривший у входа и обязанный во всеуслышание объявлять о прибытии венценосных особ, в этот миг обернулся. Увидев Императора Октавиана и Императрицу-мать Беатрис, замерших прямо у него за спиной, он мгновенно уподобился душителю, которому пережали горло. Парень посинел, выпучил глаза от дикого, парализующего страха и не смог выдавить из себя ни единого звука, лишь беззвучно ловя ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

А у меня внутри всё заледенело. Моё сердце готово было разорваться от ужаса.

Его Величество, Император Октавиан, ещё не оправившийся от тяжёлой простуды, тяжело и хрипло дышал. Услышав дерзкую, безумную чушь Кронпринца о том, что тот творит в своих мечтах «после восхождения на престол», правитель изменился в лице. Его кожа в одно мгновение стала иссиня-чёрной от удушающего, багрового гнева. Вены на лбу вздулись, а пальцы, сжимавшие край накидки, задрожали так сильно, что костяшки побелели. Стоявшая рядом со мной Императрица-мать Беатрис оставалась внешне безучастной, но её пальцы, перебиравшие костяные бусины вервицы, замерли. И этот покой пугал сильнее любой бури.

Личный слуга Кронпринца из Восточного дворца, бледный как покойник, с серым лицом, бросился вперёд. Он судорожно, ломая ногти, вцепился в рукав своего господина, пытался удержать Даэна Рейна, который продолжал нести этот пьяный бред: — Мой господин! Заклинаю вас, замолчите! Довольно! Его Величество… Его Величество уже здесь!

Только тогда Даэн, покачиваясь и цепляясь за стол, соизволил направить свой мутный, затуманенный вином взор на вход. Стоило ему разглядеть массивные фигуры Императора и Императрицы, застывшие в проёме, как хмель мгновенно выветрился из его головы, уступив место животному испугу.

Он попытался встать, его ноги подкосились, и он едва не рухнул, опрокинув блюдо с яствами. Кое-как удержав равновесие, Кронпринц повалился на колени, отвешивая земной поклон и заикаясь от подступившего к горлу страха: — Ваш… ваш сын бьёт челом пред О… Отцом-Императором! Долгих лет правления, десять тысяч лет! Матушка-Императрица, тысячу лет жизни!

Я смотрел на эту позорную сцену, и холодный пот градом катился по моей спине под шёлковой мантией. Даэн Рейн был жалок. Но куда страшнее Кронпринца в этот миг был тот, кто сидел напротив него.

Мой взгляд на секунду перевёлся на Седьмого принца, и у меня перехватило дыхание. Каллум Рейн всё ещё держал в бледных пальцах яшмовый кувшин. На его порочно красивом, безмятежном лице играла лёгкая, едва заметная улыбка — мягкая, почти ласковая. Но его глаза… Боги, его глаза оставались абсолютно мёртвыми, глубокими и тёмными, как сама бездна. В них не было ни капли страха перед разгневанным Императором, ни тени почтения к старшему брату. В этом неподвижном, леденящем взгляде Каллума читалось чудовищное, торжествующее безумие хищника, который только что безупречно загнал свою жертву в ловушку. Он предвидел этот финал. Он срежиссировал его от начала и до конца.