Она была моей единственной святыней в этом проклятом мире. Пусть мои руки всё ещё пахли смертью и были по локоть омыты в крови, но этот поцелуй... мой поцелуй, отданный ей, оставался кристально чистым.
Глава 11
Элара Валериус
Наш короткий поцелуй — бережный, словно попытка удержать нечто хрупкое и бесконечно ценное — дышал щемящей, отчаянной нежностью. Я замерла, страшась сделать даже вдох. От этого хриплого, идущего из самой глубины души слова «драгоценна» у меня перехватило дыхание, заполняя грудь горькой, удушающей болью.
В той, прошлой жизни, обернувшейся кошмаром, я потеряла всех. У меня не осталось семьи, никто не шептал мне нежных слов утешения — я жила в абсолютном одиночестве и умерла совсем одна. Но в этой жизни всё изменилось: моя семья была цела, родные и близкие были живы. Рядом со мной был тот, кто без колебаний рисковал собственной душой и телом ради моего спасения, и всё же... моё сердце всё равно исходило кровью от этой невыносимой муки.
Весь этот бесконечный день мне отчаянно хотелось спросить Каллума:— Неужели ты никогда не думал о том, что твоя жизнь могла бы быть хоть немного легче? Без этой вечной борьбы на грани гибели?
Но я молчала. Молчала, потому что слишком хорошо знала ответ: Каллум никогда не думал об этом. По-настоящему никогда. В его израненной душе собственная жизнь всегда стояла на самом последнем месте. Он готов был до самого конца цепляться за то, во что верил, даже если это сулило ему неминуемую смерть...
Он ведь прекрасно понимал: подчинись семейство Валериусов брачному указу Императора Октавиана, держись он сам как можно дальше от меня — и он избавил бы себя от бесчисленных бедствий и опасностей. Но этот безумец предпочёл шагнуть в самое пекло.
Заметив, что я погрузилась в свои невесёлые мысли, Каллум вытащил руку из покрасневшей воды и слегка раскрыл объятия: — Подойди.
Он всегда был скуп на пустые обещания, предпочитая доказывать всё действиями.
Я послушно опустилась на край ложа, взяла чистую хлопковую ткань, мягко потянула его за руку и принялась бережно перевязывать изрезанную ладонь. Пламя свечи безмолвно плясало за тонким шёлковым абажуром, пока мы оба молчаливо обходили стороной то кровавое безумие, что только что разыгралось во дворе.
***
— Ночь уже глубока, а постель до сих пор не согрета, — нарушив затянувшуюся тишину, лениво и вкрадчиво протянул Каллум спустя долгое время.
Проглотив подступившую к горлу горькую обиду и жжение в носу, я тихо отозвалась: — Когда пойдёшь мыться, помни, что рану нельзя мочить.
Каллум опустил на колено руку, туго стянутую белоснежным бинтом, и наклонился ко мне так близко, что я ощутила его прохладное дыхание: — У меня из рук вон плохая память... Если только моя драгоценная послушная служанка не соизволит лично прислуживать мне и присматривать за каждым моим шагом.