В кабинете воцарилась мёртвая, удушающая тишина. Отец и брат застыли, поражённые масштабом открывшейся бездны.
А у меня перехватило дыхание, и холодный пот прошиб всё тело. Сердце бешено, болезненно заколотилось в груди.
Боги... Я ведь всего лишь отправила ему туманную вотивную свечу с предупреждением об Августах. Я лишь хотела, чтобы он был осторожен. Но пока мы с семьёй трусливо прятались в четырёх стенах, робко пытаясь придумать план защиты, Каллум Рейн одним движением руки поджёг и перевернул всю шахматную доску Империи. Он не стал защищаться — он пошёл на опережение, изощрённо уничтожая Наследника и на корню ломая планы Маркуса Августа. Его гений был пугающим, кровавым и абсолютно, восхитительно безумным.
Глава 18
Даэн Рейн
Восточный дворец полыхал. Половина личной кладовой уже обрушилась с оглушительным грохотом, и сквозь проломы в потолке внутрь парадной залы валил удушливый, густой чёрный дым.
В главном чертоге стон растерзанного пламени мешался с резким, пронзительным звоном — это драгоценный кахолонг и тончайший фарфор разлетались вдребезги у моих ног. Я распластался ниц на ледяных каменных плитах, содрогаясь всем телом. Из глубокой раны на виске, рассечённом королевским гневом, стремительно сочилась густая, тёмная кровь, пачкая мои разорванные одежды.
Едва весть о катастрофе разнеслась по дворцу, в полыхающую залу стремительно вошла Императрица Беатрис. Прекрасная, точно высеченная изо льда женщина, которая подарила мне свой высокий титул, но в чьих жилах не было ни капли общей со мной крови. А следом за ней ворвался мой отец, чьё дыхание разрывалось от удушающей, слепой ярости.
— Взгляни! Взгляни, какого прекрасного сына ты вырастила для Остерии! — громоподобный голос Императора Октавиана заставил содрогнуться обгоревшие стены.
Императрица Беатрис покорно склонила голову, шурша тяжёлыми парчовыми юбками.
— Ваше Величество, умоляю, укротите свой гнев. Ваше венценосное здравие превыше всего для этой Империи.
Липкая, горячая кровь заливала мне глаза, склеивала ресницы и мешала дышать, но я не смел даже поднять руку, чтобы утереть её рукавом. Парализующий, дикий ужас сковал мои конечности. Перебирая коленями по осколкам разбитых ваз, я упрямо полз вперёд, непрерывно бьясь лбом о холодный камень, захлёбываясь собственными слезами и мольбами:
— Отец! Твой сын невиновен! Это подлая ложь, меня подставили! Кто-то намеренно очернил моё имя! Молю тебя, Венценосный Отец, прикажи провести честное расследование! Прояви милосердие!
— Ах ты дерзкий, ничтожный щенок! Ты ещё смеешь пререкаться со мной и изворачиваться?!