Из груди Императора вырвался хриплый, надрывный кашель. Его дрожащий палец, увенчанный перстнем с печатью, упёрся прямо в моё бледное лицо:

— На пиру в честь дня рождения твоей матери ты прилюдно, перед лицом всех высших лордов и благородных леди Остерхольда, произносил наглые, высокомерные речи! Дни напролёт в Восточном дворце ты только и делал, что потакал своим порокам, напрочь позабыв о долге и самосовершенствовании! Ты пировал и устраивал оргии со слугами и грязными евнухами, самовольно провозглашая фавориток «Императорскими наложницами» и раздавая титулы управителей! За одно это кощунство я имею полное право казнить тебя за государственную измену прямо здесь!

Я судорожно втянул голову в плечи. Горло сдавило спазмом, и все мои отчаянные, рыдающие протесты в один миг застряли комом в груди. Меня трясло так, словно в залу ворвался зимний буран.

Ещё совсем недавно, когда отец вернулся с осенней охоты тяжело занедужившим, мне было дозволено в течение двух дней помогать ему проверять государственные свитки и донесения. Тогда, коснувшись власти, я впервые ощутил этот пьянящий, божественный вкус абсолютного могущества. Это вскружило мне голову. Я стал самонадеянным, высокомерным дураком. Мне казалось, что мои тайные забавы и вольности в стенах дворца скрыты от всего мира тёмной вуалью... Я и представить не мог, что отец с самого начала знал о каждом моём шаге. О каждой моей гнусной тайне.

Видя, как я застыл в полном, ничтожном оцепенении, не находя слов для оправдания, Император окончательно убедился, что все слухи о моём безумном и непозволительном поведении были чистейшей правдой. Его ярость вспыхнула с новой, сокрушительной силой.

— Запомни раз и навсегда, Даэн! — Октавиан Рейн сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня, точно могильная плита. — Всё, что у тебя есть — титул, роскошь, само право дышать этим воздухом, — было даровано тебе мной! Я своею волей возвёл тебя на этот пьедестал, и я же могу швырнуть тебя в бездну, лишив всего!

Резко развернувшись, отец взмахнул тяжёлыми пурпурными рукавами и стремительно зашагал прочь из полуразрушенной залы.

— Отец!.. Матушка, матушка, не оставляйте меня! — закричал я в безумной истерике, бросаясь вперёд.

Мои окровавленные пальцы судорожно мёртвой хваткой вцепились в подол роскошной фениксовой мантии Императрицы Беатрис, словно за последнюю щепку посреди бушующего, смертоносного шторма. Но в глазах матери не было ничего, кроме пугающей, леденящей пустоты. Она даже не посмотрела на меня. В ту же секунду безликие дворцовые слуги безжалостно шагнули вперёд и принялись один за другим с силой разжимать мои сведённые судорогой пальцы, оттаскивая меня назад.