— Тогда эта одежда… Кто её?..

— Одежду, разумеется, сменил вам я, моя госпожа, — уголки его губ скользнули вверх в едва заметной, дразнящей усмешке. — Чужие руки слишком грязны и недостойны того, чтобы служить моей госпоже и касаться её тела.

Я замерла, не зная, как реагировать. Это было не столько замешательство, сколько абсолютное потрясение. Я просто не могла уложить в голове: с какими мыслями Каллум Рейн — человек, который в будущем безжалостно растопчет этот мир, — сейчас собственноручно распускал завязки моих одежд, бережно переодевая меня, словно хрупкую фарфоровую куклу? Прежде он никогда не опускался до подобного служения.

Тонкая ткань сорочки на мне будто мгновенно раскалилась, обжигая кожу.

— Оу… — едва выдавила я, пряча пылающие щёки. — Спасибо.

Попытавшись устроиться удобнее, я неловко шевельнула раненой рукой, и из горла вырвался тихий стон боли. Каллум тут же нахмурился. Сбросив напускную холодность, он резко поднялся, взял расшитую подушку и бережно подложил её мне под поясницу, помогая опереться. Затем он стремительно развернулся, приоткрыл дверь и негромко отдал короткие указания кому-то, кто преданно дожидался снаружи.

***

Каллум Рейн

Когда я вернулся в комнату с пиалой дымящегося лекарства, она не спала. Наоборот, эта несносная девчонка, нахмурившись, упрямо ползала на коленях по постели, явно что-то отчаянно выискивая.

Мой взгляд помимо воли скользнул по её рассыпавшимся шёлковым чёрным волосам, спускающимся к тонкому, изящному изгибу талии. Под прозрачным шёлком сорочки её тело казалось слишком хрупким, беззащитным — и это будило во мне привычное, тёмное желание подчинять. Я подошёл ближе и без лишних церемоний надавил ладонью ей на спину, заставляя сесть как положено. Слишком слаба, чтобы устраивать здесь обыск со свежей раной.

— Что ищет моя госпожа? — мой голос прозвучал холодно, без малейшего намёка на заботу.

Судорожно вцепившись в одеяло и явно превозмогая боль, Элара подняла на меня свои ясные глаза и зажестикулировала, показывая пальцами размер: — Где мой камень? Тот, что лежал в сандаловой шкатулке... кусок чёрного обсидиана.

Чёрный обсидиан. Какая глупость. Какая «бесценная» вещь могла заставить её так отчаянно цепляться за жизнь, когда она тонула, захлёбываясь водой, но упрямо прижимала эту проклятую шкатулку к груди? Ради кого она так старалась? Ради этого смазливого сына канцлера, Адриана Августа?

Мысль о том, что она хранит в сердце кого-то другого, уколола меня ледяной иглой. Я медленно помешивал лекарство фарфоровой ложкой, слушая, как она со звоном ударяется о края пиалы. Внутри меня закипала привычная, удушающая злость. Я посмотрел на неё своими абсолютно пустыми глазами и равнодушно солгал: — Потерялся.