Не говоря больше ни слова, я резко подалась вперёд и одним сильным рывком сорвала саше с его кахолонгового пояса.

Раздался лёгкий треск рвущихся шёлковых нитей, и слабая, издевательская улыбка застыла на губах Каллума. В ту же секунду его ладонь стальными тисками сомкнулась на моём запястье. Притянув меня вплотную к своему лицу, он выдохнул мне в самые губы — тихо, вкрадчиво, но с явным привкусом опасности:

— Верни его мне. Живо. Верни, пока я по-настоящему не разозлился, моя госпожа. Будь умницей.

— Раз ты с самого начала прекрасно знал о моих намерениях, зачем тогда вообще добровольно надел его на церемонию?! — в сердцах выкрикнула я, не на шутку разозлившись. — Ты ведь у нас такой невероятно умный и проницательный, Каллум! Почему же тебе ни разу не пришло в голову просто открыть это шёлковое саше и заглянуть внутрь?!

Вместо ответа я со всей силы швырнула злосчастный оберег обратно ему в грудь, после чего демонстративно отвернулась, усевшись на самый край постели спиной к нему, наотрез отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.

***

Каллум Рейн

Я подозрительно прищурился, глядя на её упрямо отвернувшуюся спину, и пальцами сжал это криво сшитое тёмное шёлковое саше. На ощупь ткань внутри скрывала что-то необычное, выделяющееся среди мягкой набивки.

Когда она вручила мне его вчера, государственные дела Остерхольда поглотили меня с головой. Я снимал этот оберег с пояса лишь в моменты предельной усталости, чтобы вдохнуть его тонкий аромат. Это было похоже на то, как смертельно раненый пьёт яд, чтобы утолить жажду — с какой-то мазохистской, болезненной ясностью и абсолютной готовностью заживо утонуть в этой пагубной зависимости. Из-за этого слепого упоения я даже не подумал усомниться в его содержимом.

Я помедлил секунду, а затем резким движением потянул за шёлковый шнурок, развязывая узел. Перевернув мешочек, я бесцеремонно вытряхнул сушёные травы и хлопок прямо на столик перед собой. Среди обычной мяты и гвоздики на деревянную поверхность с глухим стуком покатились два красных боба — «бобы тоски», размером с подушечку пальца. На их глянцевой багровой кожице были грубо, но поразительно старательно вырезаны руны. На одной — «Элли». На другой — «Трой».

В комнате мгновенно воцарилась оглушительная тишина. Я замер, чувствуя, как дыхание намертво перехватывает в груди. Опустив веки, я осторожно, словно боялся сломать, коснулся их подушечками пальцев. «Элли» и «Трой». Моё имя из рабского прошлого, имя ничтожного пса с Арены Зверей, которого все пинали ногами... Она вырезала его рядом со своим собственным. Мои пальцы раз за разом дрожащими движениями очерчивали эти неровные, неумелые линии, выжженные в моей душе.