«Какое убогое, невыносимо раздражающее зрелище», — безмолвно и ядовито пронеслось в моей голове.

Я почувствовал, как губы сами собой кривятся в привычной, леденящей усмешке. Коротко переговорив с этим Адрианом о каких-то ничтожных пустяках, Элара поспешила обратно на мост — помогать своей подруге распутывать шнуры бумажных фонариков. Она снова оставила меня здесь, во тьме.

Стоило ей отойти, как всё это ликующее, бескрайнее море праздничных огней, затопившее улицы Остерхольда, в один миг сделалось невыносимо резким. Чужой восторг больно, яростно колол мне глаза. Вокруг было слишком много лишнего, бессмысленного, отвратительного света, к которому я никогда не принадлежал.

Я медленно, с глухим хрустом разгрыз ледышку, полностью растворяясь в её безвкусном холоде.

Опустив взор на свои светлые одежды — те самые, что я нацепил сегодня исключительно ради неё, — я недовольно нахмурился. Если на ткань этого безупречно чистого цвета сейчас прольётся густая чужая кровь... это, пожалуй, окончательно испортит моей госпоже всё её праздничное настроение. А я не хотел видеть её слёз.

Отправив в рот очередной осколок льда, я принялся неторопливо, размеренно постукивать пальцами по резным деревянным перилам.

Нет. Я не стану убивать Адриана Августа прямо сейчас. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. В этом прогнившем мире существовало великое множество куда более изощрённых, изысканных способов растерзать человеческую душу, вывернуть сердце наизнанку и заставить его вечно истекать невидимой кровью. Мне было искренне, до дрожи любопытно узнать: сколько будет весить их хвалёная детская дружба и её мнимая привязанность, когда на чашу весов я хладнокровно брошу выживание и политические интересы всего великого рода Августов? Пусть этот благородный господин сам захлебнётся своим отчаянием.

***

Элара Валериус

Когда я наконец освободилась и спустилась с моста, Каллум ждал меня всё в том же углу галереи. Он сидел неподвижно, его лицо было полностью сокрыто густой, непроницаемой тенью от ширмы, а чаша из-под ледяного крема была абсолютно пуста.

— Вейн! — я подбежала к нему, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, и заговорщически прошептала: — Угадай, где я только что была?

Каллум медленно поднял на меня тяжёлый взгляд, и то слабое, едва зародившееся тепло в его глазах окончательно угасло, сменившись привычной морозной стужей. Оторвавшись от резных перил, он произнёс с ядовитой, едва уловимой полуулыбкой: — Видит небо, моя госпожа, у меня нет ни малейшего желания выслушивать о том, «где именно вы только что уединялись ради сладких речей с другими мужчинами».