***

Элара Валериус

Так вот что для него значили «более радостные вещи» ...

Совершенно лишившись сил, я беспомощно прижалась к его широким плечам, судорожно ловя ртом воздух. Было такое чувство, словно меня только что чудом вытащили из глубокого, удушающего омута, куда я едва не канула с головой. Каллум же, напротив, оставался пугающе спокоен и собран, хотя я всем телом чувствовала, какой неистовый пожар бушует под его кожей. Лишь его обычно бледные губы теперь горели сочным, непривычно алым румянцем. Слегка охрипшим от нахлынувшей страсти голосом он тихо выговорил с лукавой, дразнящей усмешкой: — Моей госпоже явно нужно попрактиковаться в дыхании.

Его невыносимое высокомерие мгновенно укололо моё самолюбие. Желая хоть как-то наказать его за эту дерзость и сбить спесь, я сердито ухватилась пальцами за жёсткий воротник его светлых одежд и прерывисто, с вызовом выдохнула ему в лицо: — Прекрасно. Завтра же найду кого-нибудь, с кем смогу попрактиковаться.

Стоило этой глупой угрозе слететь с моих губ, как рука Каллума, до этого лениво покоившаяся на моей талии, мгновенно и больно сжалась, едва не ломая мои хрупкие рёбра. От этой внезапной, первобытной ярости, вспыхнувшей в его облике, у меня окончательно перехватило дыхание.

Каллум властно приподнял мой подбородок двумя пальцами, грубо заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

— Что за глупости говорит моя госпожа? — он пристально вглядывался в моё лицо, опасно сузив свои потемневшие глаза. — Моя госпожа столь капризна и разборчива в поцелуях. Сильно сомневаюсь, что кто-то другой в этом подлунном мире окажется к вам настолько же внимателен и предупредителен, как я.

Я смотрела на него с искренним раздражением, всем сердцем злясь на эту безграничную, подавляющую самоуверенность. Мой прекрасный, опасный Регент... Сначала сам безжалостно терзает мои губы, а теперь смеет обвинять меня в излишней капризности! Он мог злиться сколько угодно, мог душить меня своей собственнической ревностью и прожигать леденящим взором, но горькая и одновременно сладкая правда заключалась в том, что в обеих своих жизнях я уже была обречена.

Я прекрасно знала, что этот безумец никогда, ни за что на свете не отпустит меня от себя. Но самое страшное — я и сама больше не искала спасения, добровольно повесившись на этом проклятом дереве и навеки привязав себя к его тёмному шторму.

***

За огромным окном, один за другим, в тёмно-синее ночное небо взмывали воздушные фонари желаний. Легендарный ветер Остерхольда качал их, рассеивая по небесному полотну тёплый оранжево-жёлтый свет. Среди тысяч этих сияющих точек теперь было невозможно определить, какой именно фонарь уносил ввысь нашу тайну — ту самую пергаментную полосу, на которой размашистым, хищным почерком Каллума было выведено:«Пусть у Элли всегда будет мир и покой» .