Скинув остатки сонного оцепенения, я спустила ноги с кушетки, коснувшись носками туфель прохладного пола, и тихо спросила: — Ты закончил эскиз?

Каллум лишь рассеянно хмыкнул. Его пальцы лукаво и нежно перебрали пряди за моим ухом, прежде чем он неохотно отнял руку.

— Ещё нет.

Его взгляд на мгновение скользнул к самому нижнему ящику прикроватного комода. Голос прозвучал глухо и тягуче: — Эта вещь одновременно прекрасна и практична. Когда я закончу огранку, то обязательно покажу её моей госпоже.

— Вечно ты напускаешь таинственность! — поддразнила я его.

Каллум подавил смешок. Он вновь окинул взглядом мою скромную причёску, поднялся на ноги и небрежно расправил складки своего офицерского колета: — У моей госпожи иссиня-чёрные волосы, подобные грозовым тучам. Если приподнять их и заколоть шпилькой, обнажив эту белую, нежную... и такую хрупкую шею, это наверняка будет неописуемо прекрасное зрелище.

Я оцепенела. В голове безумным вихрем пронеслась вспышка из прошлой жизни: Каллум действительно обожал, когда я собирала волосы в высокий, свободный пучок, и постоянно норовил схватить меня за шею, заставляя замирать от ужаса. Так вот оно что... Оказывается, этому безумцу просто до безумия нравилась моя шея?

Я коснулась прядей у виска, мысленно пообещав себе позже перерыть шкатулку с украшениями в поисках подходящей шпильки. Моя собственная покорность пугала меня. Сделав короткую паузу, я тихо произнесла: — Уже поздно, мне пора возвращаться к себе.

Из внутреннего дворика донёсся едва слышный шорох. Наш дворовый кот, очевидно, почуяв знакомый запах, тихо и жалобно замяукал. Каллум слегка прищурился, переведя свой тяжёлый, хищный взор на окно, а затем медленно повернулся ко мне.

— Моя госпожа, — позвал он. Я уже стояла на пороге и в замешательстве оглянулась.

Каллум бесшумно шагнул навстречу. Он вырос прямо передо мной, непозволительно, удушающе близко. Когда он медленно поднял руку к моему лицу, мои ресницы испуганно затрепетали. Он наклонил голову, подаваясь вперёд, так что кончик его носа едва не коснулся моей щеки. На таком расстоянии я могла различить каждую черту его бледного лица, каждую отдельную тень от его длинных, опущенных ресниц.

Я инстинктивно затаила дыхание, сердце колотилось где-то у самого горла. Но Каллум лишь аккуратно заправил за ухо выбившийся во время сна локон. Его голос прозвучал вкрадчиво и низко: — Ваши волосы растрепались.

Это движение было пугающе интимным, медленным, собственническим. В лучах заходящего солнца наши тени на полу слились воедино, напоминая переплетённые шеи верных лебедей.