— Ты уверена, что все в порядке? — его голос не давит Он просто спрашивает. И в этой простой вопросительной интонации есть что-то такое... человеческое, что мое внутреннее напряжение чуть-чуть ослабевает.
— Не совсем, — признаюсь я, чего обычно никогда не делаю. — Но я справлюсь.
— Иногда, чтобы справиться, нужно выговориться, — говорит он мягко, подходя к своему столу, но не садясь за него, а просто оставаясь рядом. — Особенно если это мешает работе. А по твоим глазам видно, что мешает. И сильно. Не хочешь поговорить?
Мы стоим в тишине кабинета. Он не торопит, не настаивает. И в этой его молчаливой поддержке есть такая сила, что слова вырываются сами, вопреки всем моим привычкам держать все в себе.
— Мой... муж. Бывший, можно сказать. Он подал в суд. Хочет отнять у меня все, что было нажито за время брака. Точнее, пытается это сделать.
Михаил молча кивает, позволяя продолжать.
— Но я категорически не согласна с этим, учитывая обстоятельства нашего развода. Ему это известно. Это просто... жест. Жест отчаяния. Чтобы сделать больно. Чтобы запугать. Чтобы отнять последнее, — мой голос начинает дрожать, и я закусываю губу. — Он уже пытался много чего сделать. И каждый раз... каждый раз я думаю, что хуже уже не будет. А он находит что-то новое.
Я рассказываю. Не все, конечно. Но о давлении, о финансовых манипуляциях, о вчерашнем разгроме в мастерской. Говорю о страхе за детей, о чувстве полного бессилия, которое накрывает, когда понимаешь, с каким человеком делила жизнь. Говорю о том, как трудно сохранять лицо и внутренний стержень, когда изо дня в день тебя пытаются сломать.
Михаил слушает. Не перебивая. Его лицо серьезное, внимательное. В его глазах нет ни жалости, которая унижает, ни осуждения. Есть понимание. И твердая, непоколебимая поддержка. Он не говорит: “я тебе помогу деньгами” или “найду тебе адвоката”. Он просто стоит здесь. И этого, как ни странно, оказывается достаточно.
Когда я заканчиваю, в кабинете снова повисает тишина.
— Ты очень сильный человек, Оля, — говорит он наконец. — Сильнее, чем сама думаешь. И то, что ты делаешь — не просто работа. Это акт созидания посреди чужого разрушения. Держись за это.
Потом он, не задавая больше лишних вопросов, поворачивается к моему рабочему столу.
— А сейчас, я думаю, тебе нужен перерыв. Не для работы. Для себя. Не откажешься от чая? У меня есть неплохой сорт из Китая.
— Не откажусь. Я буду только рада, — пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто.
Мы пьем чай в его кабинете. Разговор снова возвращается к искусству, к последней выставке в Эрмитаже, о которой он читал, к сложностям реставрации фресок. Он рассказывает забавный случай из практики своего знакомого антиквара. Я ловлю себя на том, что вновь улыбаюсь. Теперь по-настоящему. Не из вежливости, а потому что это интересно и отвлекает. Мышцы лица, застывшие в маске напряжения, постепенно расслабляются.