Я рассмеялась. Он был в простой белой рубашке, рукава, которой были закатаны по локоть, и в его глазах плясали озорные чертики.
На губах появляется легкая, почти неуловимая улыбка.
— Ваше первое свидание, — продолжает ее голос, звучащий отдаленно.
Мы пошли в кино на какой-то ужастик, и я все время пряталась от страшных моментов у него на плече. А потом мы гуляли по ночному городу, а он не отпускал мою руку.
— Помню, как его руки дрожали, когда он обнимал меня впервые, — шепчу я.
— Ваша свадьба.
Я вижу себя в том самом платье. Его счастливое и гордое лицо. Как мы танцевали первый танец под джазовую мелодию, и он все время смотрел на меня, как зачарованный.
— Рождение Ани. Рождение Максима.
Картинки сменяют одна другую. Такие теплые, родные, наполненные светом. Наше общее счастье. Наша любовь. И мне становится больно от ее слов. Я понимаю, к чему она ведет.
— А теперь вспомни вашу первую серьезную ссору.
Я морщу лоб. Это было давно. Из-за его первой долгой командировки. Он уезжал на три месяца в другой город на стройку нового объекта. Мы тогда сильно поругались, я обвиняла его в том, что он ставит работу выше семьи. Это было примерно за несколько дней до того, как Ирина... пришла ко мне сияющая и сообщила, что беременна. Я была безумно за нее рада, мы тогда с ней вместе плакали от счастья. А он... он, наверное, уже тогда… уехал не в командировку, а к ней. Он был с ней. Проводил время в ее объятиях.
— А теперь мы подходим к самому важному, — голос Милы становится тише, но от этого еще более весомым. — Вспомни, что ты увидела у лифта.
И я вижу. Снова. Двери, которые разъезжаются в стороны. Дениса. Ирину. Ее смех. Его рука на ее талии. Коляска. Я чувствую, как по щекам медленно, предательски, стекают слезы. Боль, настоящая, живая, острая, как осколок стекла, разрывает меня изнутри.
— Вспомни, что ты испытала, когда увидела их. Вспомни свои настоящие эмоции, которые ты скрыла под маской спокойствия.
Я плачу. Сначала беззвучно, потом начинаю всхлипывать, не в силах сдержаться. Слезы текут ручьем, смывая с души толстый слой ледяного онемения.
И с каждой новой пролитой слезой, с каждым рыданием, которое вырывается из самой глубины души, я чувствую, как мне становится легче. Словно камень, который я тащила в груди, понемногу рассыпается в прах.
— Вот, умничка, — мягко говорит Мила. — Дай волю своим чувствам. Пока здесь только ты и я. Пока никто не видит, что ты тоже уязвима. Ты можешь быть сейчас слабой.
Я открываю залитые слезами глаза. Мила сидит напротив, ее взгляд полон сочувствия и сестринской любви. Она легонько поглаживает меня по руке.