Я проверил все возможные каналы. Знакомый из банка, который обычно делился со мной информацией по общим счетам, до тех пор, пока она их не заблокировала, сообщил, что на другой ее счет прошел перевод от этого Петровича. Крупный. Значит, она действительно закончила ту дурацкую картину. И получила за нее деньги.
Знакомая из салона напротив ее мастерской еще вчера прислала сообщение: “Твоя женушка была тут, забрала запись с камер. Видела тебя. Ничего не сказала, просто ушла”.
Видела тебя. Ничего не сказала.
Эти слова жгут меня изнутри сильнее любой истерики. Почему она не звонит? Почему не орет, не обвиняет, не шлет проклятия? Почему не бежит с этой записью в полицию, как нормальная, эмоциональная, сломленная женщина? Она просто забрала и ушла. Как будто нашла потерянную перчатку. Без эмоций. Без шума. И это при том, что я разгромил единственное, что важно для нее в этой чертовой жизни.
Я отшвыриваю телефон на стол. Он со глухим стуком ударяется о стопку документов. Ярость, густая и черная, пульсирует в висках. Все идет не так. Все. Абсолютно все!
Сначала дети. Аня съездила со мной на дачу, вернулась какая-то притихшая. На мои вопросы отделалась односложными ответами. На мое предложение снова поехать вместе на выходные сказала: “Подумаю”.
Подумает! Моя дочь, которая всегда с восторгом соглашалась на любые мои предложения! А Максим… Максим вообще игнорирует мои звонки. Блокирует меня в соцсетях.
Еще и сообщение. То, душераздирающее, выстраданное, где я с трудом вспомнил все самое лучшее. Я писал его почти всю ночь, проверяя каждую фразу, каждое слово. Я ждал ответа. Ждал хоть какого-то признака, что в ней еще тлеет что-то человеческое, что-то от той Оли, которая плакала от умиления, когда я подарил ей первую серьезную кисть.
Но в ответ не последовало ничего. Тишина. Это не сработало. Я сменил уже сотню тактик, но она все еще упрямо следует своему плану.
И мастерская. Я вломился туда не для кражи. Какие там могут быть ценности? Пыльные банки, старые кисти. Я хотел уничтожить их. Хотел, чтобы она пришла и увидела, как ее жалкий, “творческий” мирок, в который она сбежала от меня, разбит вдребезги.
Чтобы она почувствовала то же самое, что чувствую я. Что все, к чему ты прикасаешься, рушится. Я представлял, как она стоит посреди этого хаоса в слезах, как звонит мне с истерикой, как умоляет остановиться. Это дало бы мне рычаг. Запись ее невменяемого состояния, ее угроз, все это можно было бы использовать против нее.
Но она… она просто все прибрала. Молча. Как уборщица. Взяла запись из салона и молча ушла. Как будто я не соперник, не враг, а просто помеха, которую нужно аккуратно обойти, зафиксировав для отчетности.