Угрюмый переступил с ноги на ногу, не выпуская топор из руки. Тишина на площади звенела, как натянутая струна. Ермолай скулил в снегу, баюкая изуродованные руки, и звук этот был единственным, что нарушало молчание.

Сейчас , — подумал Угрюмый. —Сейчас он скажет своим отходить. Уговор есть уговор, даже Демид не посмеет…

Медведь начал хлопать.

Медленно, размеренно, с ленивой усмешкой на губах.

Хлопок. Ещё один. Ещё.

Гулкий и издевательский звук разносился над площадью и с каждым ударом ладоней у Угрюмого всё сильнее сжималось что-то в груди.

— Складно пляшешь, повар, — протянул Демид, не прекращая хлопать. — Ой, складно. Давно такого представления не видел. Где ж ты так наловчился, а? В какой такой поварне этому учат?

Александр молчал. Стоял над поверженным Ермолаем, и чекан в его руке поблёскивал в свете факелов.

— Молчишь? — Демид перестал хлопать и развёл руками, обращаясь к своим людям. — Скромный какой. Мужики, видали? Скромный повар. Редкость нынче.

Посадские натужно, неуверенно загоготали, поглядывая то на хозяина, то на человека в белом кителе, который только что разобрал их лучшего бойца.

— Долго будешь зубоскалить? — спокойно произнёс повар, стряхивая с чекана невидимую пылинку. — Твой боец лежит. Уводи стаю, Демид.

Демид склонил голову набок, будто услышал что-то забавное.

— Уводить, говоришь? — Он почесал бороду, изображая раздумье. — Сделка — штука хитрая, повар. Вот ты, небось, думаешь, что слово — это как камень. Сказал — и стоит. А я тебе скажу, как оно на самом деле.

Он шагнул вперёд, раздвигая своих людей плечом, и остановился в десяти шагах от Сашки. Глаза его, маленькие и тёмные, блестели в свете факелов.

— Слово, — сказал Демид веско, — это как монета. Я его дал — я его и назад возьму. Захотел — дал. Захотел — забрал. Моё слово, моё право.

Угрюмый почувствовал, как холодеет в животе. Он знал, что сейчас будет. Видел это в глазах Демида, в том, как напряглись плечи посадских.

— Ты, повар, хорошо попрыгал, — продолжал Демид, и голос его стал жёстче. — Уважаю. Но ты меня перед моими же людьми шутом выставил. Думаешь, я это так оставлю?

— Значит, дешевка, — негромко сказал Сашка. В тишине это прозвучало как пощечина. — Я так и думал. Ценник на твоём слове — ломаный грош.

Лицо Демида налилось кровью.

— Что ты вякнул⁈ — рявкнул он, и площадь вздрогнула от этого рыка. — Я — хозяин своего слова! Захотел — дал, захотел — взял! И никакой сопляк мне указывать не будет!

Он обернулся к своим людям и вскинул руку.

— На нож их! Всех! Повара — живьём, остальных — как хотите!