Прежде всего, не самое очевидное: взаимодействие нового вида войск со старыми. Начав еще с аэростатов в Русско-турецкую, военное министерство выделило их в отдельные подразделения задолго до Первой Мировой. Как разведка, как наводчики артиллерии летающие шары неплохо показали себя на Русско-японской. И это позволило сделать следующий шаг. Когда после Цусимы тяжело переживающее поражение общество собрало 17 миллионов на возрождение Русского флота, остатки этих денег было предложено пустить на закупку новейших самолетов и обучение наших первых пилотов.

Так были созданы авиашколы: одна в Гатчине под Санкт-Петербургом, другая на реке Каче под Севастополем. Именно их выпускники принимали командование первыми авиаотрядами, именно они первыми замечали идущие на нас дивизии, они рисовали карты немецких и австрийских укреплений, и они же сбивали в небе вражеские самолеты и дирижабли. Вот только этот же успех одновременно стал и проблемой. Отдав изначально предпочтение французским моторам, наши заводы в итоге не сумели в нужное время самостоятельно освоить и нарастить их производство.

И что получалось? У нас трудились ученые вроде Жуковского, опередившего время со своей теорией подъемной силы, были гении-инженеры вроде Сикорского, благодаря которому у России появилась первая эскадрилья бомбардировщиков, или Григоровича, чьи морские самолеты с бортов эрзац-авианосцев помогали нашим флотам на Балтике и Черном море еще до того, как это стало мейнстримом… Но вот фронтовая авиация сидела на голодном пайке, и решения, которые Германия могла внедрить за месяц, у наших летчиков порой затягивались почти на год.

Тяжелое было время, в том числе и потому, что иногда вроде бы и хотели люди помочь, сделать что-то хорошее, но словно сама история вставала у них на пути. Неизбежная тяжесть того, что должно было случиться, давила все сильнее… И можно ли было в принципе это исправить? Побороть фатум, рок, судьбу. Кто знает.

* * *

Пришел я в себя лишь под утро. Только-только поднявшееся из-за горизонта солнце било по глазам. Бьет — значит, я жив. Хорошая новость. Во рту стоял противный кислый запах — похоже, меня рвало, и хорошо, что кто-то догадался положить меня набок. Голова раскалывалась, но надо было что-то делать… Я приподнялся на локте — как оказалось, я валялся в примыкающем к какой-то древней церквушке дворе. Вокруг деревянная ограда, плотно перетянутая колючей проволокой, и пара низких грубо сколоченных вышек со стоящими на них солдатами все в той же серой форме.

Кажется, я уже устал удивляться и начал принимать происходящее как данность. Да, ничего непонятно, но… Неожиданно я услышал голос, говорящий на русском.