Бросились в глаза изломанные ногти на худеньких пальчиках. Шепчет ему что-то о чудесном лекарстве, которое обязательно доставят завтра из Японии, и об операции в Корее. А мужчина, лежащий недвижимо на его кровати, как-то странно смотря вбок и будто вдаль, видя что-то неподвластное для других, не сводит с него взгляда.

Он видит!

Смотрит в самую душу. Он вложил в этот взгляд все силы, упрямой и такой привыкшей к повиновениям «своей души».

Георга тянуло к этому телу, он упирался. Цеплялся за образ дочери, воинственно махающей рапирой на палубе, цеплялся, как за якорь, за образ Ольги. А взгляд лежащего преследовал, словно понимал, что им нужно поменяться обратно:

«— Я просто обязан вернуться, уступи»!

«— Нет»!

«— Понимаю, что поступаю подло»!

«— Но, нет! Я научусь быть другим».

«— Позабочусь о новой семье, о сыне, и никогда более не пошлю людей на верную смерть. Нет»!

«— Клянусь».

И всё же его затягивало, хотелось ощутить тёплые руки этой девушки на своём теле и попасть под воздействие нежного лучистого облака, которое исходило от Лары, оценить то, что не ценил раньше. И только недвижимое, страшное в своей немочи, тело удерживало от последнего шага.

Это было когда-то его тело!

Оно с ног будто покрывалось тёмной дымкой забвения. Никогда! Эти ноги никогда уже не встанут на землю, ведь было понятно, что мужчина уже не станет прежним. Никогда! Он представлял, как его буквально по частям вытаскивали из разбитой машины.

«— Нет»!

Он не вернётся. Эта борьба, она могла бы продолжаться вечно, но «тело» потеряв последние силы в этом противостоянии, закрыло глаза. От него отделилось что-то. Не дымка, не образ.

Он не видел что. Он чувствовал.

Энергия, которая имела дар всё видеть.

На момент стало невыносимо горько и пусто.

«— Ты обещал, мой сын, он остаётся с тобой».

Это прозвучало в сознании.

А затем пустота…

И громкий крик раненой навылет души, которую он оставлял в двадцать первом веке навсегда: он раздался, убивая всё, что было ещё не убито в нём.

«— Ларочка, девочка моя».

«— Прости».

Горькие слёзы прощания — их было не остановить.

Оказывается, душа может не только видеть, она может раскаиваться, и даже горько рыдать.

* * *

Высокие аккорды в повествовании как же тяжело после них автору говорить о простом и житейском… Он, словно потерялся в лабиринте восхитительных звуков, остаётся безмолвным, ошеломлённым и немного потерянным. Как измерить эти непостижимые переживания, свести их в слова, когда все его мысли витают ещё в том магическом пространстве, созданном последним сюжетом?

Житейское, простое и обыденное, словно теряет свою силу и красоту рядом с этими высокими аккордами, которые так потрясли его мысли и вдохновили душу.