— Не… Понимаю…
Я реально не понимаю. О чем он? Какое веретено еще?
— Вот как? Не в курсе, как того урода зовут, который твою легенду проплатил?
— Эм-м-м…
— Ладно, — Зевсу, видимо, на мои попытки объясниться сейчас пофиг, — потом расскажешь. После того, как я с тебя эти тряпки сниму.
— Но…
— Или нет…
Боже, что за непостоянство-то? Не характерное для Зевса! Он же всегда очень конкретен…
— Сначала я тебя выебу в тряпках. Потом — без. Потом мы поедим. Распишемся. И после ты мне все подробно расскажешь.
А нет, все нормально с ним.
Никакого разброда и шатания. Все очень конкретно…
Так, стоп! Один из этапов не поняла слегка!
Я открываю рот, чтоб прояснить ситуацию, но Зевс решает, что это — удобный повод, чтоб мне его закрыть.
И, конечно же, им пользуется.
43. Большой. Не отпускает
Меня не отпускает.
Пока везу Воробушка в квартиру.
Поднимаюсь с ней на лифте.
Проверяю, насколько она пострадала и нужен ли ей все же врач.
Слушаю ее возражения.
Отправляю в ванную.
Смотрю на закрытую дверь, сдерживая нереальное, практически непреодолимое желание открыть ее и зайти.
Сгрести в охапку свою женщину, которую умудрился уже в который раз в самый последний момент спасти, вытащить, закрыть собой.
Сгрести и не отпускать. Никогда. Никуда.
Когда-то давно, очень-очень давно, в другой жизни, я именно так и поступил с Ларой. Мамой моей Василисы.
Это было что-то до такой степени мое, что странным казалась сама мысль отпустить. Странным и диким.
Она же моя.
Как это — отпустить?
Не-е-е…
Ослепленный и дурной, привыкший всего добиваться силой и нахрапом, и, самое главное, что именно так у меня все получалось, а потому и смысла менять систему не было, я не желал никого и ничего слушать.
И только спустя годы, нервы, жизнь, которую никак не вернешь, понял, что был не прав.
Понял, принял свои ошибки и… Все равно их снова делаю!
Как дебил, постоянно наступающий на грабли!
Я всегда смеялся над такими уродами, а уж их в моем окружении одно время было охеренно много. Ту же зону взять: как послушаешь, по каким нелепым, дебильным поводам люди за решетку попадают, так и понимаешь, что жизнь вокруг — тупая и простая.
И люди тоже.
А я — не такой.
И тут сюрприз тебе, сука! Такой! Такой!
Потому, хоть все во мне протестует, орет, разрывает на части, буквально принуждая сделать так, как велит инстинкт, который во многих ситуациях выручал куда круче мозга, я все же держусь.
Слишком взгляд у Воробушка был… отчаянный.
Ей нужна была эта пауза. Жизненно необходима. Так же, как мне самому была жизненно необходима сама эта женщина.
Я отступил.
И даже в сторону отошел от двери. Сумел сделать шаг и перевести взгляд с двери на окно.