Чувствуется, что мой Зевс на проторенную дорожку ступил, лицо чуть расстроенное, как у ребенка, которому мало дали поиграть с любимой игрушкой.
Он скучает очень по дочери и внучке. И любыми путями стремится их под свое крыло заполучить.
Я понимаю, что не хочу его расстраивать, потому перевожу разговор.
Переворачиваюсь на живот, веду по широченной, заросшей волосом груди, натыкаюсь на уже знакомый шрам. В районе сердца.
Трогаю его, глажу… Вопросов не задаю. Просто чуть успокаиваю тактильностью.
И Зевс смягчается, перестает рычать расстроенно, выдыхает.
— Это еще в Чечне, — бурчит он, ловит мои пальцы, целует, щекоча бородой подушечки, — рядом с сердцем осколок. От гранаты. Чуть выше — и все, пиздец…
— Ничего себе… — вздыхаю я, — хирург чудо сотворил…
— Это точно, — кивает Зевс, — говорили, долго со мной возился. Меня на столе еще два раза реанимировали… Если бы не он… А я его потом не нашел, прикинь?
— Почему?
— Да… Сначала долго восстанавливался… Меня же увезли, а он там остался, в том госпитале… А потом выписали и домой отправили. Я решил, что, как приеду домой, непременно запрос подам, имя-то я его знал… Но приехал, а тут мама, то да се… Закрутился с братвой. А потом — зона. И все.
— А сейчас?
— Ну… — вздыхает Зевс, рассеянно поглаживая меня по спине, — а сейчас опоздал я, Воробушек. Он умер уже. Сердце не выдержало. Мое сердце спас, а у самого… Кстати, ты, может, слышала про него? Говорили, охеренный хирург был, совладелец клиники… Костров Семен Валентинович. Он из Питера. Слышала?
— Нет… — я стараюсь отвечать ровно, голос держать, контролировать. И кладу голову на мерно поднимающуюся и опускающуюся грудь Зевса.
Под моим ухом бьется сердце, спокойно, мощно.
И мне странно думать, что этого могло бы не быть в моей жизни.
Если бы много лет назад у отца дрогнула рука…
36. Это в моей жизни
Разговор грузит меня на пару часов, но не потому, что неожиданно, на краю мира, блин, в лесу глухом, встречаю человека, которого спас папа. Таких, на самом деле — вагонище, и не только в чеченскую, но и после, так что тут не особо удивительно. Внезапно, это да.
Но не удивительно.
Но, наверно, рана в сердце все еще невероятно глубока, и я не могу перестать думать про папу, про то, что, если бы в тот день я поступила иначе, и пришла бы попозже, например, или закричала, или хотя бы что-то сделала, кроме того, чтоб трусливо прятаться, то, может, он остался бы жив.
Не стали бы убивать при свидетелях, например. Или разговор прошел бы не на такой острой ноте…
Но все случилось так, как случилось.
И папу уже не вернуть.