И фоном этого — мат Зевса на крыльце. Похоже, его подчиненные лажанули жестко. Но мне их не жаль.
А вот Семеновича жаль. И Жульку его.
Надо будет привезти ему собаку. Хорошего пса, который вырастет в серьезного волкодава. Чтоб не так одиноко было.
В метре буквально лежат три мертвых тела, но мне про них вообще не думается.
И проверять, может, кто из них и выжил, не хочется категорически.
Это совершенно непрофессионально, но вот как есть.
Зевс заходит обратно в дом, убирает телефон.
— Скоро мои приедут. И полиция.
Он идет ко мне, тянет к себе за плечи. И я с невероятной готовностью приникаю к его широченной груди.
— Испугался чего-то, — делится он со мной эмоциями, — один был бы — не страшно, а с тобой… Боялся, вдруг зацепят…
Я щурюсь, пытаясь сдержать слезы.
И все равно не получается.
Реву, как слабая, глупая баба, которую спасли от гибели, и у нее лишь теперь пришло осознание случившегося. Того, что могло бы быть.
На мгновение мысль мелькает: “А если бы я одна сюда пришла? Без него? Что было бы?”
Мелькает, обжигая потусторонним холодом вполне вероятной картинки… И пропадает.
Этого не случилось.
Наверно, папа правильно за мной приглядывает с неба.
Спасибо тебе, папа.
Я чувствую.
32. Большой. Эмоции после края
В моей жизни, вроде бы и недолгой, а, если оглянуться, то охренеешь, сколько лет в реале прошло, было многое.
Очень многое.
Наверно, на десять обычных жизней хватит того, что мне за эти практически пятьдесят случилось пережить.
И пострашнее сегодняшней ситуации случались, чего уж там.
Одна Чечня чего стоит, особенно, когда первый раз, восемнадцатилетним срочником попал.
Память — странная штука, конечно.
Вроде, и забылось все, дымкой покрылись, словно и не со мной было… Но стоит закрыть глаза и поднапрячься, тут же в голову картинки приходят, да подробные такие. И БТР-ы с гусеницами в человеческих кишках, и черные провалы окон жилых домов, и двое мертвых парней, милиционеров, до последнего защищавших отдел милиции с оружейкой, и так и не пустивших туда никого. И лица моих друзей, таких же молодых, как и я, только менее удачливых…
Они навсегда молодыми остались.
А я — постарел.
И после возвращения оттуда радостно хапал воздух свободы. Полной грудью.
И уже другие картинки.
Стволы, разборки, мамины глаза, одновременно радостные, потому что живой, и тревожные, потому что молодой и дурак.
Любовь, первая, дикая, безумная.
Ревность, настолько страшная, что голову отрубило.
Я и не думал, что могу так ревновать, так с ума сходить…
Глаза моего приятеля, Макса. Его взгляд на Лару. Моя ярость. Белая. Без всполохов. Мы дрались тогда с ним, дико, до смерти.