На последнем круге обращаю внимание на то, что дверь в сауну чуть подсвечена изнутри. Надо же, работает? Это удача…
Выхожу из бассейна и, подхватив чистое полотенце из стопки, находящейся на стойке рядом с дверью, быстро скидываю с себя мокрую футболку и обматываюсь.
Настроение после заплыва самое мирное, на губах улыбка.
Сейчас в сауне посижу… И сразу в душ и спать. Как раз утром проснусь к тому моменту, когда мамочку надо будет осматривать. И ее дочку тоже. Да и метель, может, закончится…
Открыв дверь в сауну я понимаю сразу две вещи.
Первое — это не сауна, а баня.
И второе — она занята. И все это время была занята.
Прямо передо мной, заняв сразу половину всего немаленького пространства, сидит Зевс Виталик. В одном полотенце, небрежно наброшенном на бедра.
Оторопело наблюдаю, как влажные дорожки пота скользят по широченной волосатой груди, ниже, к крепкому животу, настолько мощному, каменному даже на вид, что понятным становится — туда можно долго бить кувалдой. И фиг пробьешь.
Осознав, куда смотрю, пугливо вскидываю взгляд на лицо Зевса.
Замираю пойманным в силок зайцем, сглатываю, ощущая мучительную сухость в горле.
И все же не могу перестать смотреть в эти темные, мрачные, невероятно жесткие глаза. Что-то настолько тяжелое оттуда на меня льется, давит, заставляя забыть о дыхании.
И… Это фиаско, Тина… Полное фиаско…
13. Большой. Чем заняться в метель…
Я замечаю, что кто-то появился в бассейне, только когда слышу тихий плеск. Открываю глаза, щурюсь на гладь воды, едва потревоженную пловцом. Пловчихой.
И, когда осознаю, кто это, неосознанно напрягаюсь, словно зверь перед прыжком. Причём, сам это далеко не сразу осознаю.
Все мои мысли, весь я — там, снаружи, где верткой морской кошечкой скользит под водой Валентина, мать её, Сергеевна.
И едва сдерживаюсь, чтоб не подняться, не выйти к ней. Очень хочется рассмотреть все в подробностях. До боли… Внизу.
Но подняться — значит, себя рассекретить. А я пока что этого делать не хочу.
Когда ещё представится случай вот так, без палева, поизучать то, что до сих пор периодами перед глазами встает.
Она мелкая совсем, Валентина, свет, Сергеевна. Мелкая, но фигуристая. Грудь такая, что смотреть и смотреть. И трогать… И не только трогать…
И бедра. И животик, мягкий, женственный очень. Терпеть не могу, когда у бабы вместо живота — доска. Нихуя не красиво. И трогать не хочется.
А Воробушка хотелось…
И нихрена эти хотелки не прошли за несколько часов, прошедших с того момента, как смотрел на Воробушка, сидящую в кресле.
Отправил её отдыхать, уставшую, измученную… Охуенно манкую даже в таком состоянии. Постоял у закрывшейся двери, перебарывая желание открыть… Развернулся и пошёл прочь, мозги успокаивать. Заглянул снова к дочери и внучке, встретился в двумя напряженными взглядами церберов, которые теперь охраняют моих девочек…