Потом, по трезвяку, будем оговаривать нюансы, а сейчас важно основные принципы обозначить.
— Завтра, наверно, — кривится Бешеный, который Москву любит еще меньше, чем я. Но тоже отдает себе отчет, что развитие — там.
— Надо пересечься с Суреном, пока он не свалил еще, — выдвигаю я тему, — он ищет, кому скинуть свои доли.
Бешеный поднимает бровь:
— А чего это он? Там шоколадно.
— Устал, говорит, — пожимаю я плечами, — но вообще, у него проблемы в последнее время… Я так думаю, поиметь его хотят. А он не знает, кто. Вот и тихарится. Это же Сурен.
— А выяснить крысу?
— Вот и выясняет…
— Не с той стороны.
— Его проблемы. Я ему Жнецов скидывал, но он их папашу помнит…
Бешеный понимающе кивает:
— Не верит, что от осинки апельсинки?
— Нет. Слухи, тем более, ходят… Про старшего, да и про младшего… Сыновья своего папаши, типа.
— Ну, в работе это не мешает.
— Но Сурен с предрассудками.
— Ну и дурак.
— Точно. Но долю отдает. Надо пользоваться.
— Надо, — кивает Бешеный, — поеду решать. Может, и ты со мной? Растрясемся?
— Нет, — отказываюсь я, — у меня и тут тряски хватит…
— Та птичка? — усмехается Бешеный, и мне не особо нравится выражение его морды. Пакостное. — Ты смотри, бес в ребро на старости лет — это редкостная хуета…
— О себе думай, — раздражаюсь я, — как бы тебя не долбануло.
— Меня? — Бешеный белозубо ржет, затем отпивает еще коньяк, который мы с ним вполне уважаем после бани, — нет, я свое отдолбал…
— Не зарекайся…
— Это ты у нас романтик всегда был. А я — чисто прагматик. И баб только по делу. И все. Я даже представить себе не могу ту, что заставит меня хотя бы второй раз посмотреть…
— Я тоже не мог представить.
— А теперь?
— А теперь думаю, что зря отпустил.
— Ну… Не к кровати же ее привязывать?
— Была такая мысль…
— Не меняешься ты, Большой.
— В том-то и дело, что меняюсь…
Мы еще что-то говорим, перешучиваемся, выдыхая чуть-чуть перед моментом, когда будем обсуждать доли каждого в предстоящем деле. Это — та еще нервотрепка, но никак не обойтись, лучше на берегу все решить. А то столько народа полегло просто потому, что не смогли вовремя рот раскрыть и словами прояснить все непонятки…
Хлопает дверь бассейна, появляется хмурый Камешек.
И меня выражение его рожи заставляет мгновенно замолчать и напрячься. Чего еще случилось?
— Виталий Борисович, вы срочно нужны Васе.
Я подрываюсь, еще даже не слыша конец фразы.
И Камень лишь успевает с дороги слететь, да дверь предусмотрительно открыть. Это он правильно, вовремя убрался с пути. Соображает. Я бы не тормознул, снес его, к херам.
Потому что в голове — звон чистый, хрустальный. И мыслей никаких, кроме одной: “Что с Васей? Что с Алисой? Что, мать вашу, произошло?”