Он не стал больше говорить, вся его подавленная ярость, всё его извращенное, больное вожделение, которое он копил в себе с того самого дня, как я ввалилась в его храм в грязных одеждах, выплеснулось наружу.

Цзян Хаоян склонился и накрыл мои губы своими.

Это не был поцелуй любви, не было нежного прикосновения.

Это было столкновение двух стихий. Абсолютное, разрушительное вторжение. Его губы были обжигающе горячими, жесткими, требовательными. Он сминал мои губы с такой свирепой жадностью, словно умирал от жажды, а я была единственным источником воды в выжженной пустыне.

Я замычала, отчаянно дергаясь в его хватке. Мои прижатые к алтарю окровавленные руки безуспешно пытались вырваться. Тело выгибалось, пытаясь сбросить его тяжесть, но он лишь сильнее вжимал меня в дерево, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Его поцелуй был вкуса сандала, отчаяния и крови — моей собственной крови, которую он стирал с моих искусанных губ. Он брал свое силой, заявляя права на каждую мою мысль, на каждый мой вдох.

И самое ужасное, самое отвратительное заключалось не в его грубости.

А в том, что моя запечатанная демоническая тьма... ответила.

Глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, мой внутренний демон задрожал от темного, порочного восторга. Энергия, которую он вливал в меня через этот поцелуй — искаженная, темная светлая ци падшего божества — была слаще любого нектара. Она обжигала меридианы, заставляя кровь закипать, а мысли путаться.

Я перестала сопротивляться, мое тело обмякло, подаваясь его напору.

Почувствовав мою капитуляцию, Цзян Хаоян зарычал прямо мне в губы — низкий, грудной звук, полный хтонического торжества. Его рука, державшая мою челюсть, скользнула на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы, фиксируя мою голову так, чтобы я не могла отстраниться ни на миллиметр.

Он углубил поцелуй, превращая его в абсолютное подчинение. Я чувствовала жесткость его языка, его дыхание, ставшее моим. Мир вокруг перестал существовать — исчезла золотая клетка, исчезли кровавые печати на дверях, исчезла боль в израненных запястьях.

Остался только он. Верховный Жрец, ставший моим личным дьяволом.

Когда он наконец оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Воздух в комнате искрил от напряжения, способного воспламенить железное дерево.

Цзян Хаоян смотрел на мое лицо — покрасневшее, с припухшими, влажными губами, с глазами, в которых плескался коктейль из ненависти, страха и разбуженного демонического голода.

Его грудь судорожно вздымалась. Светлые, некогда бесстрастные глаза теперь были глазами безумца, вкусившего запретный плод и осознавшего, что он больше никогда не сможет утолить этот голод.