Глава 8
Синяки на моих запястьях отцветали медленно, меняя цвет с пугающе-багрового на болезненно-желтый. Каждое утро, умываясь ледяной водой у колодца, я терла их жестким щелоком, пытаясь вместе с грязью стереть память о том, как стальные пальцы Цзян Хаояна вжимали меня в деревянный стеллаж библиотеки.
Но память стереть было невозможно. Как невозможно было избавиться от ощущения тяжелого, невидимого взгляда, который преследовал меня с той самой ночи грозы.
Прошло уже полмесяца. Павильон Одинокой Луны был запечатан так плотно, что даже птицы избегали пролетать над его многоярусной крышей. Старшие старейшины ходили мрачные, перешептываясь о том, что Верховный Жрец достиг критической стадии постижения Дао и ушел в глубочайший транс, отрезав себя от мирской суеты.
Но я-то знала правду.
Жрец не искал просветления, он прятался. Прятался от того безумия, которое вырвалось наружу в тусклом свете магических жемчужин. И самое страшное заключалось в том, что, заперев свое тело в четырех стенах, он выпустил на волю свой дух.
Для любого смертного, не обладающего духовным зрением, Внешний Двор Храма Белого Лотоса оставался прежним. Но для меня изменения были очевидны.
Воздух стал другим. Густым и вязким.
Куда бы я ни пошла — мела дальние ступени южного склона, стирала грубые одежды послушников в купальнях, или просто сидела в своей сырой каморке, пытаясь уснуть, — я чувствовала его.
Это не было грубым сканированием, когда заклинатель прочесывает местность в поисках врага. Это было нечто иное. Тончайшая, едва уловимая нить божественного восприятия, холодная, с ароматом сандала, скользила по моей коже. Она не пыталась пробить мои запечатанные меридианы. Она просто... наблюдала. Ощупывала контуры моего тела. Замирала на моем сбивчивом дыхании.
Сначала это вызывало первобытный ужас. Я ждала, что в любой момент небесная кара обрушится на мою голову, что он найдет повод уничтожить меня на расстоянии, не марая рук. Я стала еще тише, еще незаметнее. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого падающего листа гинкго.
Но дни шли, ничего не происходило.
Его внимание было постоянным, удушающим, но... пассивным.
«Чего ты ждешь? — думала я, яростно скребя метлой стыки между мраморными плитами двора. —Ты знаешь, что я не просто немая дурочка. Ты видел, как я отреагировала в библиотеке. Почему ты не пришлешь за мной палачей? Почему не вышвырнешь за Лунные Врата?»
Отсутствие ответов сводило с ума сильнее, чем открытая угроза. Неопределенность — самый страшный яд для того, кто привык контролировать свою судьбу. И однажды утром, когда невидимое давление его взгляда стало особенно тяжелым, заставляя волоски на затылке вставать дыбом, моя демоническая гордость, наконец, подала голос.