— Завтра я принесу новую порцию, — бросил он, отворачиваясь.
Мое правое запястье вновь обдало холодом — невидимые ледяные путы вернулись на место, намертво приковывая меня к ложу.
Он подошел к дальней стене, опустился на колени перед алтарем и закрыл глаза, складывая руки в мудру созерцания. Верховный собирался медитировать в этой же комнате, запертый вместе со мной за кровавыми печатями, вдыхая один и тот же воздух, пропитанный нашим общим безумием.
Я осталась лежать на Морозном Нефрите. Холод снова начал впиваться в кости, но там, где его пальцы касались моей кожи, всё еще горел обжигающий, невыносимый огонь.
Золотая клетка захлопнулась. И я с пугающей ясностью поняла, что Верховный Жрец не просто удерживает меня здесь силой. Он начал плести паутину, в которой мы оба будем барахтаться, пока один из нас не сожрет другого без остатка.
Глава 16
Время в Павильоне Одинокой Луны утратило свой смысл. Лишенные солнечного света, спрятанные за наглухо закрытыми резными ставнями и багровой вязью кровавых печатей, мы оказались выброшены за пределы течения Дао.
Я не знала, сколько дней прошло с тех пор, как Цзян Хаоян запер меня здесь. Два? Пять? Неделя?
Моим единственным мерилом времени стало биение его сердца и монотонный звон сандаловых четок, которые он перебирал, сидя в позе лотоса у алтаря. Щелк. Щелк. Этот звук, прежде символизировавший его отрешенность от мира, теперь превратился в отсчет ударов моего собственного страха.
Морозный Нефрит вытягивал из меня крохи тепла. Духовные путы из ледяной ци на моих запястьях и лодыжках стали казаться частью моего собственного тела — тяжелой, обжигающе-холодной второй кожей. Цзян Хаоян снимал их лишь на время, чтобы напоить меня духовным отваром из зерен лотоса.
Но эти моменты "свободы" были страшнее любых оков.
Каждый раз, когда он подходил к ложу, воздух сгущался. Он не произносил ни слова, но его взгляд, темный, лихорадочный и поглощающий, ощупывал мое лицо, шею и ключицы, выглядывающие из-под белого шелка его же халата. В эти мгновения я понимала, что стоит мне сделать одно неверное движение, выказать каплю слабости или, наоборот, чрезмерной дерзости — и его хрупкий самоконтроль рухнет окончательно.
Он кормил меня с рук, и каждый раз, когда наши пальцы соприкасались, между нами вспыхивало то самое болезненное, отравленное электричество. Моя запечатанная тьма откликалась на его изломанный свет, и от этого осознания меня тошнило. Я ненавидела его за то, что он пленил меня, но еще больше я ненавидела свое собственное демоническое естество, которое упивалось его одержимостью.