— Ты просишь прощения, — сказала я медленно. — А что ты сделал, чтобы его заслужить?
— Я... я не знаю, — растерянно ответил он.— Ты не знаешь, — повторила я. — А я знаю одно: ты до смерти напугал моего сына. Ты хотел отнять его у меня. Ты угрожал мне смертью. Ты уничтожал мое дело. И теперь, когда у тебя ничего не осталось, ты звонишь и просишь прощения.
— Катя...— Нет, — перебила я. — Слушай меня внимательно. Мне на тебя все равно. Я тебя прощаю. Не ради тебя — ради себя. Чтобы отпустить этот груз. Чтобы перестать носить в себе эту боль. Я прощаю тебя за все. Но видеть тебя больше не хочу. Никогда. И Степа… Если ты еще его еще хоть немного любишь. Не подходи. Не звони больше. Вырастет — поговорите. Но не сейчас.
— Катя, пожалуйста...— Прощай, Сергей.
Я нажала отбой. Положила телефон на стол и долго смотрела на него, чувствуя, как по щекам текут слезы. Тихие, очищающие.
В комнате было тихо. Только дождь стучал по стеклу. А на душе вдруг стало легко. Пусто, но легко. Будто я скинула многолетнюю ношу, которую даже не замечала на своих плечах.
Из темноты выступила фигура. Ира стояла в дверях, закутанная в халат.— Я слышала, — тихо сказала она. — Ты молодец.
Я вытерла слезы.— Я правда его простила. Не знаю, как это вышло.
— Это называется свобода, — Ира подошла и обняла меня. — Ты освободилась. От него, от прошлого, от всего.
Мы стояли в темноте кухни, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается покой. Все закончилось. Действительно закончилось.
***
Я долго собиралась с духом, прежде чем набрать номер Маргариты Петровны. После всего, что случилось, после судов, угроз, попытки похищения — звонить матери человека, который столько боли принес в мою жизнь, было странно и трудно.
Но она была бабушкой Степы. И, в отличие от сына, она не сделала мне ничего плохого. Наоборот — она предупредила, она рассказала правду, она выбрала мою сторону в этой войне.
— Екатерина? — ее голос в трубке звучал устало, но с ноткой удивления. — Ты?
— Здравствуйте, Маргарита Петровна, — я старалась говорить ровно. — Я хотела бы заехать. Поговорить. Можно?
Она помолчала, потом ответила:— Приезжай, конечно. Я дома.
Ее квартира встретила меня запахом лекарств и одиночества. Маргарита Петровна постарела за эти месяцы — осунулась, сгорбилась, под глазами залегли темные тени. Но взгляд остался таким же острым, проницательным.
— Проходи, — она посторонилась, впуская меня. — Чай будешь?
— Да, спасибо.
Мы прошли на кухню — ту самую, где когда-то она открыла мне страшную правду о своем сыне. Я села на тот же стул, она поставила чайник.