— Дай трубку папе, — сказала я так сухо и холодно, что Степа, наверное, вжал шею в плечи. Он частенько так делал, когда бедокурил и приходило время отвечать за свои поступки.
Но шорохи в трубке возобновились, и через секунду в ней воцарилась тишина, а потом — его голос. Низкий, спокойный, с легкой, ужасно знакомой снисходительной ноткой.
— Катя. Успокойся. Все в порядке. Я просто решил провести с сыном время. Устроить ему маленькое приключение.— Ты… Ты сумасшедший? — слова вырывались хриплым шепотом. — Ты хоть понимаешь, что здесь сейчас творится?! Твоя мать в истерике, полицию подняли! Ты что, думать головой разучился?!
— Тон свой поубавь. Я буду общаться со своим сыном когда захочу и сколько хочу. И уж точно не тебе это решать.
Глава 25
Я не знала. Не понималаЭто что такая дрессировка меня? Шантаж ребенком? И что делать? Он же отец у него все права!
Щелчок. Он положил трубку.
Я медленно опустила руку с телефоном. Ко мне подошел полицейский.— Женщина, вы что-то выяснили?
Я посмотрела на него, на Маргариту Петровну, на всех этих людей. Глубокий, леденящий холод сменил панику. Это был уже не страх. Это была растерянность на грани опустошения.
— Да, — сказала я удивительно спокойным голосом. — Ребенок найден. Он со своим отцом. Это было… недоразумение. Спасибо за помощь.
Полицейский что-то пробурчал, явно недовольный такой развязкой.
Свекровь смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными немых вопросов.
Но я уже не видела их. Я видела только одно.
Он не просто подлец и предатель. Он — эгоистичный, безответственный монстр, который ради своей прихоти, ради желания выглядеть «крутым папой» или просто чтобы досадить мне, устроил этот цирк.
Напугал до полусмерти всех вокруг, довел чуть не до сердечного приступа свою мать, поднял на уши пол-округа.
И в этот момент все мои сомнения, вся остаточная жалость, все мысли о «возможном примирении» умерли окончательно. Он перешел черту, которую нельзя было переходить.
Дорога от парка до дома свекрови прошла в оглушительной, напряженной тишине. Маргарита Петровна сначала просто сидела, закусив губу, глядя в окно, и я видела, как дрожат ее руки, сжатые на коленях. Потом молчание стало для нее невыносимым.
— Что он о себе возомнил? — вырвалось у нее наконец, голос все еще дрожал, но в нем уже звенела не паника, а холодная, яростная обида. — Как можно было так поступить? Поднять такую панику! Меня мог так и до инфаркта довести! Ребенка напугать! Ради какой-то своей дурацкой... «интриги»! У него мозги набекрень!
Она обрушила на отсутствующего сына весь шквал пережитого страха. Ее слова были резки и справедливы, и каждая из них вбивала новый гвоздь в крышку того образа «успешного сына», который она так долго лелеяла.