Это было единственное место, где я всё ещё чувствовала себя человеком. А не дурой, не слепой, не обманутой женой. Здесь моя боль имела смысл и применение. И я цеплялась за это знание, как утопающий.
И вот сегодня было так плохо, что я поняла — мне нужно туда. Нужно физически, срочно. Иначе я развалюсь на кусочки прямо здесь, в этом идеальном, пустом доме.
Я натянула старые, выцветшие джинсы, свободный свитер, который Марьяна Ивановна когда-то связала мне, и кинулась в машину.
Дорога осталась в памяти размытым пятном за лобовым стеклом.
В приюте пахло жизнью — непарадной, но честной. Я молча кивнула ветеринару Анне, взяла ведро и тряпку и пошла мыть пол в карантинном блоке. Механические движения, знакомый до боли, лязг замков, скулеж и радостный лай. Руки сами делали дело, а голова понемногу переставала гудеть. Потом я пошла в общий вольер.
И мой любимец, тут же подбежал, виляя обрубком хвоста.
Это был Барс. Не породистый красавец, а дворняга неизвестного происхождения, но невероятно, дико красивый. У него была шерсть цвета рыжего песка и волчьего серебра, уши, одно стоячее, другое чуть надломленное в бою, и глаза — янтарные, умные, знающие цену и ласке, и подлости.
Сергей от чего-то его терпеть не мог. Меня это ранило. Собака-то в чем виновата?
«Зачем тебе эта шавка? Мы можем взять хоть бернского зенненхунда, хоть вельш-корги — любую породу, за любые деньги, которая будет соответствовать…» Он не договаривал «нашему статусу». Но моё сердце навсегда оставалось здесь, с этим псом, который смотрел на меня так, будто видел насквозь и всё равно любил.
Я присела на низкую лавочку у вольера. Барс тут же положил свою тяжёлую, тёплую голову мне на колени. Я обняла его, уткнулась лицом в шерсть, пахнущую соломой и чем-то простым, звериным. Начала чесать ему за ухом, там, где он обожает. Он зажмурился и издал глухое, блаженное урчание. Я раскачивалась еле-еле, в так этому урчанию. Слёзы текли по щекам сами собой, тихо, без рыданий, впитываясь в его шерсть. Это было медитативно, гипнотически успокаивающе.
Мир сужался до точки: вот я, вот он, вот тихое скрипение лавки и преданное тепло под рукой. Никакого Сергея. Никакой Кристины. Никакой лжи. Только жизнь как она есть.
И вот в этой хрупкой, восстанительной тишине я подняла глаза — и увидела пятно. Яркое, нелепое, чужеродное пятно в моём безопасном мире.
Это была она. Кристина.
Что она здесь делает? Это было словно дурной сон.
Она стояла посреди вычищенного мной коридора, как картинка из глянца, вброшенная в черно-белую хронику. На ней было белое, до неприличия нарядное пальто, кожаные лосины и те самые сапоги на убийственной шпильке. От неё на всю округу благоухало теми самыми духами, «Молекулой», едкой и сладкой, которая вонзалась мне в ноздри, как напоминание о том кошмаре в квартире. Рядом с ней топтался молодой человек с камерой на плече, а другой — с микрофоном-пушкой.