Его уверенность должна была успокаивать. Но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок.
День.
Целый день оставлять Степу здесь, в подвешенном состоянии, в месте, которое для него теперь связано со страхом и обманом. Ждать, пока его отец, очнувшийся с тяжелого похмелья и дикой злостью, возможно, приедет сюда, чтобы устроить новый скандал. Подставлять под удар Елену и ее детей. И все это — ради «пометки в деле» и «пятна на репутации».
Нет. Это было слишком. Слишком сложно, слишком долго, слишком рискованно. Слишком много игр там, где речь шла о безопасности моего сына.
— Нет, — сказала я твердо, и собственный голос прозвучал для меня неожиданно властно. — Это слишком долго и слишком сложно. Я не могу рисковать психологическим состоянием сына еще целый день. И я не могу ставить его тетку под удар, сделав ее мишенью в вашей игре. Я забираю его сейчас. Я сейчас же выезжаю и буду в городе к открытию вашего офиса. Мы подаем заявление, прикладываем распечатку геолокации и показания его сестры о том, как и почему ребенок оказался у нее. И действуем через суд, а не через провокации с засадами. Я не хочу ловить его с поличным. Я хочу навсегда оградить от него своего ребенка. И для этого мне нужны законные, железные основания, а не полицейская дуэль в дачном поселке.
В трубке повисло молчание. Потом Дмитрий тихо присвистнул — не в знак осуждения, а скорее, уважения.— Жестко. И, возможно, правильно с точки зрения матери. Хорошо. Тогда действуйте. Будьте в офисе к девяти. Я подготовлю проект заявления. И предупредите сестру, что ей, возможно, тоже придется давать показания. Официально.
— Предупрежу, — кивнула я, уже не видя его. — До встречи.
Я положила трубку и, оттолкнувшись от стены, вошла обратно в дом. Там уже пахло кашей, и из детской доносился сонный голос Степы. Решение было принято. Страх никуда не делся, но его затмила ясная, холодная решимость.
Я не буду играть по их правилам — ни по правилам Сергея, ни по слишком хитрым правилам адвоката. Я буду играть по своим. По правилам матери, защищающей своего ребенка. А это значило — забрать его отсюда сейчас, сию минуту, и окружить его такой юридической и физической защитой, чтобы его отец не посмел даже приблизиться.
Все остальное было вторично.
Я вошла в дом. В кухне Елена, бледная, с темными кругами под глазами, помешивала кашу на плите. Она встретила меня тревожным взглядом.
— Все в порядке? — тихо спросила она.— Да. Я забираю Степу. — Я не стала вдаваться в детали телефонного разговора.
Она кивнула, будто ожидала этого.— Он уже проснулся. Мои тоже. Завтракают.