— Наша Элли обязательно встретит на своём пути много прекрасных людей. Твоя жизнь будет полна радости и светлых дней. Ты будешь счастлива... и благословенна до самой старости.

— Счастлива? — она вымученно улыбнулась сквозь пелену слёз, и от этой улыбки моё сердце едва не разорвалось на части.

В её пустом взгляде читалось страшное оцепенение.

Я осторожно увлёк её за собой. К счастью, я заранее подготовил неприметный, наглухо закрытый экипаж, чтобы незаметно и без лишних глаз привезти сестру обратно в родовое гнездо. Всю дорогу я молча наблюдал за ней. Её лицо выглядело совершенно мертвенным, серым от пережитого ужаса. Когда мы наконец вошли под кровлю родного дома, её вид мог испугать любого. Наш грозный, непоколебимый отец, всегда строгий и непреклонный, при виде дочери не проронил ни единого слова упрёка.

Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул. В его глазах отразилась та же вековая усталость, что давила на мои плечи. Отец мягко коснулся её поникшего плеча:

— Слава богам, ты вернулась. Моя хорошая дочь... ступай к себе. Тебе нужно как следует отдохнуть.

Я проводил её взглядом до самых покоев. Ни одна живая душа вне этих стен не знала, под каким чудовищным, удушающим давлением находилась семья Валериусов в эти бесконечные сорок восемь часов. Мы шли по лезвию бритвы. Одно неверное движение, один слух — и Алая Канцелярия стёрла бы нас в порошок, не оставив от нашего рода даже памяти.

***

Элара Валериус

Я вернулась в свои покои, заперла дверь и без сил опустилась на край постели. Разум был пуст. Перед глазами стоял бледный образ Каллума. Вспомнив о вещи, которую он с такой пугающей нежностью вонзил в мою причёску, я медленно поднялась и подошла к бронзовому зеркалу.

Осторожно, стараясь не дышать, я вытащила украшение и поднесла к свету. Это была шпилька из белоснежного, безупречно отполированного кахолонга с изящной гравировкой в виде клубящихся облаков.

Нет, назвать её просто кахолонговой шпилькой было бы преступлением. Сама основа камня действительно сияла первозданной белизной, но, что самое поразительное, поверх резных облачных узоров зловещей, неописуемо прекрасной багровой дымкой разливался густой кровавый оттенок. Это выглядело изысканно, но не блекло; ослепительно, но ни капли не пошло.

Подобный редчайший окрас камня невозможно было купить ни за какие сокровища мира, не говоря уже о том, что каждая линия, каждый изгиб резьбы были выполнены с непревзойдённым, почти божественным мастерством. Каллум вырезал её сам. Своими руками.

Я судорожно закрыла глаза. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, болезненной силой. Я крепко прижала окровавленную шпильку к груди, прямо напротив бьющегося сердца, и медленно, беззвучно плача, свернулась калачиком на холодной постели.