Разумеется, мне никто не ответил.

— Твоя тысяча бунтовщиков за дверями этого чертога... — Каллум остановился и мягко, вкрадчиво улыбнулся. От этой змеиной, ласковой ухмылки у меня зашевелились волосы на голове. Он смотрел на мои судороги так, словно наслаждался вкусом самого дорогого вина. — Боюсь, дорогой старший брат, ты больше никогда их не увидишь.

Сопровождаемый лишь парой безликих преданных теней, он неторопливо шёл вперёд, изящно перешагивая через извилистые багровые реки, заполнившие пол. Мои верные псы, пытавшиеся в глупом порыве преградить ему путь, беззвучно падали один за другим, точно срезанные косой цветы. Под клинками его людей они умирали мгновенно, без криков, превращаясь в жуткие элементы его личного, триумфального сада смерти. Для Каллума это не было битвой. Это было представление. Изящный, безупречный кошмар.

Он остановился у стола и едва заметно склонил голову перед полуживым Императором, ни на мгновение, не теряя своего высокомерного, леденящего изящества: — Ваш недостойный сын немного опоздал с упреждением мятежа. Прошу покорно простить мою медлительность, Венценосный Отец.

В его ровном голосе не было ни капли почтения или страха. Его глаза оставались глубокими, абсолютно чёрными омутами, в которых не отражалось ни единой искры человеческого сострадания. Это был монстр в человеческом обличье.

Я с ужасом увидел, как изменилось лицо нашего великого отца. Император Октавиан, положивший жизнь на интриги и заговоры, сейчас выглядел жалко. Он судорожно хватал ртом воздух, понимая, что его шкуру спасает сын, которого он всю жизнь презирал, гноил на окраинах и держал за бешеное животное. Отец не был дураком и понимал, что Седьмой принц пришёл сюда не из сыновней любви. Но у него просто не осталось выбора.

Грудь старика ходила ходуном, он сипло, униженно вытолкнул из себя: — Сын мой... помоги мне уничтожить этих изменников. Очисти дворец, и я официально дарую тебе титул принца Остерии и удел в десять тысяч дворов!

Уголки губ Каллума едва заметно дернулись вверх. О, как же сильно, как уничтожающе иронично он усмехнулся.

Надо же! Стоило острому клинку коснуться дряблой императорской шеи, как старый волк снизошёл до того, чтобы признать этого «выродка» своим сыном и швырнуть ему титул. Я видел эту пустую, мёртвую усмешку Каллума и понимал: этот щедрый жест опоздал на целую вечность. Седьмому принцу больше не нужны были подачки.

Олден Граль, этот трусливый шакал, жавшийся у дверей заднего чертога, первым понял, что моя карта бита. В диком ужасе он швырнул свой окровавленный нож на пол и позорно сбежал сквозь потайной ход, точно побитая, скулящая собака. Тварь! Все они предатели!